Нет, она не унизится, чтобы опровергнуть соседку Карлом и Лаурой. Но вместо доводов, которыми она владела, Юлия Семеновна спасительно подумала: неужели не боится своих разговоров? А ее сын, кажется, майор? А вдруг — провоцирует?
И это гадкое предположение окрасило лицо Юлии Семеновны, устыдило ее, она вздохнула и прикрыла глаза:
— Я еще немного посплю…
172
Чернецкий обыкновенно садился во главе стола, занимая место пращуров своих, как он выражался. Ивана сажали напротив, чтобы и он сидел на торце. К обеду звал гонг. Так установила Наталья..
Обеды эти — по воскресеньям — тяготили Иванова своей благополучной принужденностью. Было в них что-то чуждое ему, показное, преувеличенное. Ему казалось, что Анна придает им значение большее, чем следует. При старике Чернецком — тоже вот так садились чин по чину, но никто и не замечал ритуала.
Анна как-то сама пришла на помощь. Когда гонг продилинькал вторично, она сказала в сердцах:
— Несмотря на несомненный аристократизм, в ней все-таки есть что-то от зазывалы…
Иванов рассмеялся — ему сделалось легче и проще.
К этому обеду Наталья не звонила. Это был не воскресный обед, а траурный. Она считала, что к траурному обеду звонить в гонг нехорошо.
Чернецкий сидел во главе стола, тащил из тарелки длинную лапшу, с интересом глядя, как она скользит обратно, хлюпаясь в прозрачный куриный бульон. Он не любил лапшу.
Наталья сидела справа от него, опустив над тарелкой вспухшее, набрякшее горячей краснотою лицо. Видеть она не могла — мешали слезы. А
Чернецкий покосился на нее без улыбки:
— Встряхнись…
— Пока тесто катала, — заторопилась Наталья, — еще ничего, а сейчас опять…
И — платочек к лицу, вздрагивая спиною.
Анна сидела с красными глазами, ела молча, будто не чувствуя вкуса.
Дети тоже притишились, смотрели на старших выжидательно. Чувствовали — что-то неладно. Почему-то им не дали звонить в гонг.
Наталья сделала из этого гонга педагогический инструмент: кто будет себя лучше вести, получит право звонить. Татьяна предпочитала смотреть, как звонит брат, даже если по заключению Натальи вела себя лучше.
Но сегодня в гонг не звонили. Все молчали, все хмурились, все шмыгали носом. Квартирные соседи тоже молчали, даже на кухню не выходили, как попрятались.
Но радио на кухне играло громко, на весь дом — так громко никогда не играло. Кто-то повернул на всю мощность, и никто не смел унять репродуктор.
Сашка все-таки спросил:
— Мама, почему все время музыка?..
— Товарищ Сталин умер, сынок.
Сашка подумал, поиграл ложкой:
— А почему ты плачешь?
— Все патриоты сейчас плачут…
Сашка опять подумал. Наталью стало раздражать, что он не ест. Танька ела, ничего не спрашивая, и это тоже раздражало Наталью. Сашка спросил:
— А что такое патриот?
— Ешь! Патриот это тот, кто хорошо кушает!
Объяснение не удовлетворило мальчика, он осмотрелся и понял одно: суп придется съесть.
Иванов чувствовал вкус обыденно, и ощущение это, не измененное обстоятельствами, горячило досадою на самого себя: неужели чувства его неискренни? Он насупливал на лицо печаль, вздыхал, поглаживая по спине го жену, то невестку, как бы утешая в безутешном горе. От такого поглаживания невестка благодарно всхлипывала.
Чернецкий доел до лапшинки, спросил жену, показывая пустую тарелку:
— Видишь, какой я патриот? Мне бы за это — щец погуще… Нет ли?
— Виктор, — тихо сказала Анна, — всему есть пределы, помолчи…
Чернецкий обмахнул губы салфеткой:
— Тяжелые дни…
Наталья с детской благодарностью подняла на мужа разваренное подурневшее лицо, он протянул руку, щелкнул ее по распухшему носику. Иван хотел спросить у Анны, не пора ли позвонить в больницу, узнать, как там 9 матерью, но не решался, считал вопрос неуместным, даже кощунственным. Все время в голове его стучали отчаянные строчки Маяковского: «Кто заметил бы сейчас мою смертишку в трауре вот этой безграничной смерти!»
И вдруг Чернецкий усмехнулся явно, открыто, даже слегка дернул головою. Все глянули на него с некоторым испугом.
— Да-а-а, — протянул Чернецкий, — представляю себе, какая там сейчас драчка идет…
— Где? — не поняла Анна.
Чернецкий ткнул пальцем в потолок:
— Там!
Иванов вмиг вообразил ангелов и чертей, пререкающихся, как на собрании колхоза. Досада на самого себя снова вспыхнула в нем. Наталья подняла глаза к потолку, прошептала:
— Господи…
Чернецкий рассмеялся:
— Да не там! Ниже! Сейчас они там сапоги с него снимают… Китель на части рвут…
— Кто? — переспросила Анна.
— Верные соратники, — пояснил Чернецкий.
— Действительно, ты — того, — пробормотал Иванов, — перебрал…
Чернецкий похолодел лицом:
— Ты бы матерью поинтересовался…
— Я звонила, — как бы заступилась за мужа Анна, — ухудшений нет.
— На нет и суда нет, — сказал Чернецкий, глядя на всех странно сожалеющим взором.
Сашка почему-то рассмеялся, закричал:
— На нет — суда нет, на нет — суда нет!
Наталья прикрикнула на него, отчего он рассмеялся еще громче. Теперь он хохотал. Это была истерика. Танечка смотрела на брата удивленно, даже напуганно, и тоже пыталась засмеяться, но у нее ничего не выходило.
— Уведи их, — сказал сквозь зубы Чернецкий.
Анна подталкивала детей:
— Саша, успокойся, ничего смешного не вижу.
— А я вижу! А я вижу!
— Что ты видишь?
— На нет — суда нет! На нет — суда нет!
— Давай одевать их, — заторопилась Наталья, — я пойду с ними гулять. Они сейчас не заснут. Не хватало, чтоб в квартире слышали, как он смеется!
— Смотри, чтоб их не затоптали, — сказал Чернецкий.
— Здесь народу мало…
Когда Наталья увела детей, Чернецкий закурил.
Иванов, закуривая, сказал:
— Шутки шутками, а народ хочет знать: что будет?..
— У Ильфа и Петрова, помнишь?
— Отцепись ты со своими Ильфом и Петровым!
Но Чернецкий не отцеплялся:
— Пришел новый редактор и сказал, что ребусов печатать не будем… Ребусник испугался: что же теперь будет? А ничего не будет. Не пойдет ваш ребус, и все!..
— Кто же этот новый редактор?
— Какая разница… Найдут…
173
В первые же часы после успения все они — ближайшие соратники ощутили опасную грозную незащищенность. Ревнивое насторожение каждого к каждому разъединяло их, ибо они объединялись только тем, что находились в руке великого вождя, как плотва на кукане.
Они были беспощадны всегда, с самого начала, и вовсе не потому, что такова была их природа. Они были беспощадны потому, что изгнание из себя природы было единственным условием пребывания на кукане.
И теперь их — всех вместе, но каждого порознь — занимала одна задача: кого возвести на первое место, потому что каждый из них хотел на первое место и боялся своего хотения, как смерти.
…Двор Кобы был подворьем небольшого иверийского князя с широким пиршественным столом. Вокруг стола
