собирались только джигиты, которым прислуживали верные слуги.
Как при всяком знающем цену жизни небольшом иверийском князе, за столом находился шут-армянин. Шут этот был равновелик с прочими, однако превосходил всех хитростью чисто армянской. Армянина трудно было уложить вином. Он делал вид, что пьянеет сразу, однако не с первого стакана (что было бы глупо и неубедительно), а со второго. Это больше походило на правду. Прикидываясь захмелевшим, он незаметно косил острым глазом в хозяина: верит, нет ли? И видел, что хозяин не верит, однако поощряет баловство. Армянин был опасен. Его побаивались русские, и ему завидовал еврей. Но шутом за иверийским княжеским столом должен быть армянин, а не еврей. За столом необходим порядок.
Русские как князья покоренного племени знали свое место, и это знание особенно проявлялось, когда после выпитого и съеденного за столом возникала песня, начатая мингрелом, который точно знал, когда нужно запевать:
— Сакварлис саплавс ведзебди…
Хозяин смотрел на мингрела желтым взором, темным и тяжелым, однако мингрел знал, что хозяин не перебьет, а, наоборот, загрустит сладкой грустью и станет подтягивать, глуховато и задушевно. А когда песня текла уже в два голоса, армянин ловко вклинивался тенорком— армянский шут обязан знать по-грузински.
Русские молчали, закованные умилением, молчали, как в церкви на обедне, шевеля беззвучно губами, стараясь вышевелить грузинские слова. И только Хрущев не шевелил губами, улыбаясь истово, пусто, по-деревенски. Однажды простоватая его истовость возмутила хозяина:
— Ты коммунист?
— Да, товарищ Сталин, — побелел даже губами Хрущев.
— Какой ты коммунист? Петь не умеешь… Уходи…
Хрущев не ушел — уплыл, как в тумане, плохо попадая в дверь.
Хозяин посмотрел на Ворошилова:
— От тебя я не ожидал, Клим… К чему эта предательская улыбка, когда товарищ попадает в тяжелое положение?
— Я не улыбаюсь…
— Зачем ты говоришь неправду? Лаврентий, скажи: правду говорит Клим или неправду?
Берия сказал по-грузински:
— Он провалился в говно…
— Зачем ты говоришь на языке, незнакомом товарищам? За столом так не говорят… Правда, Вячеслав Михайлович?
Молотов не мог побледнеть, потому что был бледен отродясь. Он сказал:
— Каждый говорит на том языке, на каком считает нужным. Такова сталинская национальная политика…
— Политика, — согласился хозяин, — правильная политика… Анастас Иванович, что-то вы далеко сидите… Сядьте рядом со мною… Я хочу вам кое-что сказать…
Микоян знал, если Коба говорит на вы, значит, предстоит шутовская служба. Он играл пьяного и делал вид, что ничего не замечает, поднялся, нарочито пошатываясь, обошел стол и опустился рядом с хозяином на пустой стул.
— Подожди! — закричал хозяин. — Что ты торопишься? Ты в торт сел!
И рассмеялся искренне: глаз заблестел слезой.
Микоян знал, что сел в торт, но изобразил удивление:
— Неужели?!
Хозяин утер согнутым пальцем слезу смеха:
— Вот за что мы все тебя любим, Анастас, за то, что ты бесстрашный! Партия неоднократно тебя проверяла! Я знаю, кто тебе торт подложил! Лаврентий! Он большой шутник! Слушай, Лаврентий! Вот возьми ложку и соскреби с товарища Микояна! Анастас! Становись на колени, раком становись! Он сейчас все сделает!
Микоян стал на четвереньки, Берия ложкой начал соскребать с его зада крем, раздавленное тесто. Все смеялись, потому что очень смешно, когда соскребают торт с задницы.
— Скреби, скреби! — приговаривал сквозь смех, утирая слезы, хозяин. — Какой хороший костюм испортил…
— Ничего, — соскребал торт Берия, — он у нас вождь легкой промышленности… Новый заведет…
— Он-то заведет, — сказал Молотов, — а трудящиеся до сих пор ходят в перешитых шинелях. Война уже семь лет как окончилась…
— Очень вы строгий человек, Вячеслав Михайлович, — покачал головой хозяин, — у человека несчастье, а вы его критикуете…
— Дело прежде всего, — настаивал Молотов.
Хозяин помрачнел, пошел в угол, стал крутить патефон, наложил на пластинку мембрану. Из патефона с тихим пощелкиванием запела Русланова:
Валенки, валенки.
Не подшиты, стареньки.
— Хорошо поет, — задумчиво сказал хозяин, — трудно ей там, наверно… Но с таким голосом и там не пропадешь…
— Она там в самодеятельности, — сказал Берия, выпрямившись, с тарелкой и ложкой в руках.
Хозяин ничего не сказал. Микоян поднялся и вдруг, развернув руки, шагнул, как для танца, и даже запел:
— Валенки, валенки!
— За что я тебя люблю, Анастас, — за то, что ты веселый!
Клим Ворошилов поспешно выбрался, попытался вприсядку, но упал, не соразмерив выпитого.
Все рассмеялись, потому что маршал свалился очень смешно.
Пластинка кончилась.
— Позвони ему! — вдруг сказал хозяин.
Берия вмиг понял, кому звонить, поставил тарелку с соскребанным тортом, подошел к телефону, взял трубку, набрал, спросил:
— Не приехал? Как только приедет, немедленно пусть позвонит товарищу Сталину.
— Не умеете вы танцевать, — сказал хозяин и снова пустил пластинку.
Он сел, посмотрел на стул рядом, на раздавленный торт, Берия перехватил взгляд, убрал нечистый стул, пододвинул от стенки чистый.
— Анастас, — позвал хозяин, — давай с тобой выпьем… Мы с тобой старики… Всю жизнь рядом… Мы поймем друг друга… Это все скучные люди, Анастас… Это (налил полный фужер красного вина), это невеселые люди… Я тебе скажу про них все (налил другой фужер). Клим Ворошилов всенародный герой… Делает вид, что знает по-грузински… Грузинский язык — скромный язык… Шекспир не писал на этом языке… Я думаю, Климу Ворошилову ближе английский язык… Может быть, он его уже даже знает…
— Не знаю! — с ужасом вскочил Клим.
— Видишь, Анастас? Хвастает, что не знает языка Шекспира… Клим! Я только в последнее время начал тебя понимать… Расскажи нам, как вы пьянствовали с покойным товарищем Ждановым в голодном, блокированном Ленинграде! Не надо… Не рассказывай… И так ясно: на улицах голодные трупы, а вы кушаете шашлык, сациви, форель… Народ вам этого никогда не забудет… Садись, Клим Ворошилов, садись, кушай… Здесь у нас не такое изобилие, как у вас было в несчастном героическом Ленинграде… Извини…
Негромко, даже печально зазвонил телефон. Берия снял трубку:
— Хорошо. Сейчас передам.
Хозяин тяжело поднялся, поплелся в угол, где телефон, взял у Берии трубку:
— Хрущев? Ты что, брезгуешь сидеть со мною за одним столом? Не брезгуешь? Спасибо, что не брезгуешь… Тебе что, особенное приглашение нужно? Кто тебе сказал— уходи? Шуток не понимаешь? Как хочешь. Я тебя не заставляю. Ты сам член президиума и такой же секретарь, как и я… Но я человек воспитанный и не наношу жестоких обид, когда товарищи собрались за столом поговорить и немножко отдохнуть… Хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай, это все на твоей совести…
И положил трубку.
Он был горько обижен.
— Так на чем мы с тобою остановились, старый друг Анастас? На Климе Ворошилове… Бог с ним, с
