конечно, занималась вооружением, и штатский в ней был ученым. Называли его Сергей Сергеевич. Иванов не хотел знать военной тайны, которую они не очень-то и оберегали.
— Вы где работаете? — насупленно спросил подполковник.
— Журналист.
Подполковник понимающе скрипнул зубами. Водку пили всю ночь. Пили, как перед чем-то неотвратимым, от чего не уйти, чего не избежать. Иванов ощущал пустую голову, в которой ни за что не уцепишься. Сергей Сергеевич уходил, ложился, посапывал с полчаса и возвращался бодро. Капитан тоже пытался полежать, но не мог, шел в ванную, подставлял черную голову под кран.
Два часа ночи пропустили, стараясь не смотреть на стрелки больших квадратных электрических часов, помещенных над дверью. Пропустили также и половину третьего. В три часа подполковник сказал, застегивая китель:
— Товарищи офицеры! По последней! И — пошли!
Но и в половине четвертого и в четыре все оттягивали почему-то поход. В пять часов капитан, пьяный донельзя, мотнул головою, как лошадь:
— А ну его на х..! Наливай!
175
Красный флаг с черною каймою, отягченный мартовской изморозью, застыл неподвижно, мертво, тяжело. Флаг не висел, а торчал с некрашеного древка над широким газетным щитом.
Павел Кордин в черном длиннополом пальто нахохлился возле щита. Воротник был поднят, шляпа надвинута. С запястья руки, сунутой в прямой карман, висела авоська, растянутая кульками и бутылкой молока.
Он собрался в Боткинскую и вот застрял перед метро у этого щита.
Павел Кордин смотрел в газету.
Когда-нибудь он расскажет Юле, о чем он думал у газетного щита. Когда-нибудь, когда все отойдет. А отойдет ли? Эта смерть грянула потрясением, концом света, деваться от нее было некуда. Может быть, Юля предчувствовала ее? Почему этот внезапный спазм?
Но надо жить. В запасе еще у нее — пятнадцать, а у него — девять лет. Он удивился своим подсчетам, как будто Коба приказал жить не долго, а ровно столько, сколько прожил сам.
Разумеется, конца света не будет.
А что же будет?
Павел Кордин еще раз обернулся к газете и вспомнил, как впервые увидел его портрет. Он тогда узнал его сразу и рассмеялся:
— Юля! Я должен ему шестьдесят пять крон!
Нет, нет! Теперь он не напомнит ей об этом! Это бестактно! Но ведь действительно должен! Смешно, конечно. Так и не отдал.
И неожиданно Павел Кордин вздрогнул. Коба был широкий человек. Он считал не деньгами. Он считал должниками. И все были его должники. И все ему были должны. И все возвращали ему долги, которых никогда не делали. Возвращали сами себя, как дарили, как подносили, и он брал небрежно, как должное. И ему платили крупно целыми жизнями, не мелочась на годы. Ему платили все. И тот, кто не успел заплатить, остался должником. Кто получит с них недоимку?
Вот они бредут — его должники, ошалев от неизвестности. Кому выплатить долг? Кому отдать то, что принадлежало Кобе прочно, привычно, обусловленно?
Павел Кордин разглядывал должников Кобы.
176
Началось какое-то неточное смягчение житья-бытья.
Только месяц прошел от ужасной потери, вдруг — сообщение Министерства внутренних дел: министерство провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства. В результате проверки установлено, что привлеченные по этому делу были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности неправильно, без каких-либо законных оснований. Проверка показала, что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, несостоятельны.
Вышло, что арестовали пятерых инородцев, выпустили же — пятнадцать почтенных профессоров, среди которых половина — православные!
Никто уже не помнил на радостях, что лет пятнадцать назад и несчастный Вовси, и несчастный Зеленин (чьи капли пила в Боткинской больнице Юлия Семеновна и чье жизнеописание изъяли из энциклопедии, заменив сведениями о какой-то зеленой лягушке на то же количество строк), — и Вовси и Зеленин лет пятнадцать назад поддержали своим авторитетом следствие против профессора Плетнева — тоже изверга — и печатно требовали справедливой расправы с несчастным стариком.
Но память коротка, и объявлено было, что отныне Гражданин Великого Советского Государства может быть уверен в том, что его права, гарантированные Конституцией СССР, будут свято соблюдаться и охраняться Советским правительством. И на радостях (жить надо будущим, а не прошлым!) никто не заметил, что конституция сия впервые не была названа Сталинской.
Побитые, замордованные бывшие врачи-убийцы (кто остался жив) доставлены были на казенных машинах по домам.
Газеты стали писать про интернационализм, которому учил нас товарищ Сталин…
Наталья, брызгаясь слезами, прижалась к мужу:
— Прости меня… Прости… Я больше никогда не буду… Вот увидишь… Никогда…
177
Кандидат исторических наук, доцент Макаров писал:
«Иван Грозный умер пятого марта.
Павла Первого задушили одиннадцатого марта.
Александра Второго убили первого марта.
Николай Второй отрекся второго марта.
Мартовские иды Кая Юлия Цезаря проложили дорогу. Возможно, Сталин скончался не пятого, а раньше.
Возможно, здесь нет системы, это просто совпадения?
Троцкий ораторствовал перед войском на польском фронте. Время от времени, перебивая свою речь, он вдруг вскрикивал: «Рядом с вами, рядом с каждым из вас шипят польские шпионы! Убивайте их без пощады!» Это рассказывал Н., осуждая Троцкого.
Но у Тацита описана похожая сцена. Император Август, произнося речь о врагах Рима, вдруг ткнул пальцем в знакомого, преданного ему вельможу, который благоговейно записывал речь императора: «Вот соглядатай! Вот лазутчик! Заколите его!»
Здесь нет случайного совпадения. Это система, по которой создается диктатура. Государственные казни на миру всегда были наиболее увлекательным развлечением толпы. Сталин всегда заботился о подобных эффектах».
Макаров перечел написанное и вздрогнул от удивления: никогда прежде он так не писал. Если его посещали какие-нибудь запретные мысли, он либо не записывал их, либо шифровал так, что сам потом не мог разобрать своего неумелого шифра.
Он вздрогнул, но не испугался. Это было какое-то новое, незнакомое прежде ощущение небоязни. Откуда оно взялось, Макаров не думал.
За столом (обедали) Макарову показалось, что все — и тесть, и жена, и теща, и даже одиннадцатилетний сын — хотели что-то сказать и ждали: кто начнет.
Начал тесть. Он посмотрел благодушно на дочь, на зятя и сказал, почти улыбаясь:
— Пришла пора, товарищи, заняться истинной биографией величайшего из-людей… Теперь (подчеркнул) я, наконец, займусь этим.
— Что же вам мешало? — спросил Макаров, не вкладывая в вопрос ни любопытства, ни осуждения. Макаров и сам пытался понять, что происходит с ним самим.
Тесть не ответил. Он пожал плечами, сказал «однако» (всегда выражал этим
