уроку он не готовился.
Несвижская бурса
Бежали дни, проходили месяцы, и вот — первые экзамены. Учащиеся подготовительного класса не знали роздыха: занимались по 6-8 уроков. После обеда осенью и весной — практические занятия по садоводству и огородничеству, зимой — гимнастика, музыка и столярное ремесло... Кастусь все время ждал чего-то необычного, интересного и загадочного, что связывалось в его представлении с семинарией. А тут царила серая будничность, надо всем витал суровый дух бурсы, монастыря и солдатской казармы. Монастырскому режиму молодой семинарист Мицкевич находил оправдание: дисциплина, конечно, нужна, иначе в семинарии не будет никакого порядка. Однако он не мог взять в толк, почему так грубо и пренебрежительно относятся педагоги к своим воспитанникам — будущим учителям. Быдло, олух, балбес, лапотник, турок — каких только кличек ни сыпалось на головы бедных семинаристов!
На хорошем счету оказались те, кто был покорен и заискивал, умел держать руки по швам, издали снимал шапку, мог не только вставить на каждом слове «соизвольте», «покорнейше благодарю», «честь имею», но и шепнуть на ушко...
Однажды Кастусь даже слышал, как директор поучал Лычковского:
— Что это вы, батенька, запанибрата с мужиками? Их надо держать вот так! — сжал Мелиоранский кулак.
И все же Кастусь еще не совсем разочаровался в семинарии. Он утешал себя тем, что так неуважительно относятся к прапаранде — учащимся подготовительного класса, а в дальнейшем отношение будет иным. Была еще и надежда, что в старших классах и учебные предметы пойдут более интересные: педагогика, дидактика, психология, логика, ботаника, зоология, анатомия, гигиена, минералогия.
Но пришел в первом классе Мелиоранский на урок психологии и стал сыпать:
— Стремление к цивилизации, живой и ясный интеллект, импульсивная воля, здоровый рационализм, а с другой стороны — ирония рядом с экзальтацией, скептицизм и легковерие, индиферентизм и революционный дух, который в последнее время, как эрозия, разъедает моральные устои общества, прогресс индустрии и физиологии — все это ведет к кризису психического единства нации.
Семинаристы безмолвно сидели, слушали, разинув рты и напрягая уши, но до их сознании почти ничего не доходило!
Еще хуже с законом божьим. Уроки попа Бонч-Богдановского были каждый день. В семинарии детально изучались истории старого и нового заветов, катехизис, церковный устав, русская церковная история и краткая история христианства. Основным учебником по закону божьему был «Православный катехизис», составленный митрополитом Филаретом еще в начале XIX века.
Кастусь и другие семинаристы дома и в начальной школе зубрили книгу Филарета «Начатки христианского православного учении». «Начатки» у многих сидели в печенках: чтобы одолеть их, пришлось в свое время немало пролить слез, не раз отведать «березовой каши», отстоять на коленях и углу на горохе или на гречке...
Однако пресные и черствые «Начатки», библейской «мудростью» которых упорно дурманили наставники детский ум, казались в сравнении с «Православным катехизисом» простенькой и доступной книгой. Катехизис же Филарета — это дремучий лес с пнями-выворотнями и глубокими ямами, через который гнали семинаристов с завязанными глазами. Ради чего их гнали через этот лес — никто не знал. Знали одно: надо зубрить эту бессмысленную и невнятную писанину, иначе не получишь стипендии, а в конце обучения — диплома учителя. Пробиться сквозь чащу архаизмов и трудных для понимания церковнославянских оборотов не помогали семинаристам ни два толстенных тома Солертинского (в семинарии его называли СортирскиЙ), ни учебник Рудакова...
Отсидев день на уроках, а вечером начитавшись Филаретовых мудрствований, семинаристы слонялись по комнате, особенно во время подготовки к экзаменам, как травленые тараканы; их головы, нашпигованные поповской заумью, пухли и тупели.
Кое-кто из учащихся не выдерживал такой жизни и оставлял семинарию, другие, набравшись терпения, покорно несли свой крест. И лишь небольшая горстка наиболее способных и сильных духом критически смотрела на семинарскую науку и ждала, когда же они получат право работать по-своему.
Кастусю учение давалось легко, он много читал, многие стихотворения русских поэтов знал на память. Это часто помогало и выручало. Он даже находил время уединиться где-нибудь в пустом классе и писать. Из-под пера рождались строки чаще на белорусском, иногда на русском языке, но неизменно невеселые, как само семинарское житье-бытье:
Душно, мрачно за стенами,
Утомили они взор.
Надоело за скамьями;
Душа рвется на простор.
И она, душа, иногда вырывалась-таки на простор. Однажды Кастусь, его тезка Болтуть, Сымон Самохвал, Алесь Сенкевич и Алексей Алешкевич уговорились устроить ночью вылазку в город. Как только в их комнате все уснули, хлопцы вылезли через окно (у дверей сидел безногий Минька) и тихонько подались через сад на улицу.
Теплая майская ночь пьянила густым ароматом цветения — в самом цвету были сады. На сумеречном небе сияли звезды, ковш Большой Медведицы висел над княжеским парком и костельными башнями.
Городок спал. Семинаристы миновали площадь, где рядом с каменным зданием бывшей ратуши выстроились в ряд еврейские лавчонки, и направились к замку. По пути здесь и там встречались им парочки влюбленных.
Весна! Весна!
Хлопцев охватило какое-то радостное возбуждение, хотелось шутить, запеть. Дыхание весны окрыляло, звало в неведомые дали. Возможно, это чувство пришло оттого, что они сорвались с привязи, дохнули простором и никто из преподавателей не видел, как разгуливают себе перед самым экзаменом пятеро семинаристов. А может быть, это просто рвались и просились на волю молодые силы, которым стало невмоготу в душных стенах семинарии...
Хлопцы миновали громадину костела, свернули по аллее направо, прошли еще немного, а потом, не сговариваясь, сели прямо на траву у дороги.
Из-за шпиля замковой башни показалась горбушка месяца, и всю округу залил серебристый свет. Он лег на зеркальную гладь озера, на грозные и величественные стены замка, на вековые дубы и клены, живописно обступившие памятник седой старины.
Где-то неподалеку крикнула сова, потом на замковой башне пробили часы.
— Бо-о-м! Бо-о-ом! — разнеслось в ночной тишине.
Семинаристы молча любовались открывшейся им сказочной картиной. Они без слов понимали друг друга, понимали песню, звучавшую в их сердцах.
— Смотрите! Светает! — показал Кастусь на восток, где поредел мрак и гасли звезды.
Когда первые лучи солнца позолотили замковые башни и верхушки деревьев, хлопцы неохотно двинулись назад в бурсу.
Новый учитель и его просьба
— Поелику-поколику... Тьфу! Очуметь можно! — С этими словами Алешкевич швырял под койку ненавистный катехизис, садился на подоконник, клал подбородок на колени и с каким-то особенным чувством заводил:
Каб то мне зранку-у
Гарэліцы шклянку-у
I тытуню люльку-у,
Дзяўчыну Ганульку-у...
Переведя дух, выходил на полную силу своего красивого голоса:
Гарэліцу піў бы,
А люльку курыў бы,
Ганульку маладзеньку
Да
