сябе туліў бы...
Это был сигнал бросать уроки. Семинаристы подходили к окну, обступали Алексея и пели уже хором:
Ды ты, цешча, ты, цешча мая.
Ды не солена капуста твая,
Не солена ды не квашана,
Нічым яна не закрашана...
— Ну, затянули свои мужицкие припевки,— морщил нос Стась Боровский.
— Мы все из мужиков. А ты, Стась, кто таков? — спрашивал Кастусь у долговязого семинариста с большими ушами и отвисшей губой.
— Я? Я — шляхтич, дворянин!
— Ты дворянин? — тыкал Кастусь пальцем в тошую грудь Боровского.— Если б выкопать из могилы твоего деда, так у него еще и лапти не сгнили...
Хлопцы знали, что отец Стася — бедный хуторянин из- под Своятичей — заядлый католик, а мать — православная. Чтобы поступить в семинарию, Стаею пришлось отречься от костела и пойти с матерью исповедываться в церковь. Однако он по-прежнему, стараясь угодить Христу, заботился о том, чтобы не обидеть и пана Езуса.
— Давайте «Домина»,— предлагал Самохвал, и семинаристы затягивали песню, которую особенно не любил Боровский.
Д-о-мі-на! До-омі-на! —
выводил басом Алешкевич, а все хором весело подхватывали:
Скок баба з коміна,
А дзядок за касу:
«Дай, баба, каўбасу!»
— Тихо, подшиванцы! — стучал в дверь сторож Минька.
Но хлопцев было не унять. Они переходили ко второму номеру программы: рассказывали анекдоты, побасенки, смешные истории.
— Начинай, Старик,— уступал Алешкевич место на подоконнике Кастусю Мицкевичу, обращаясь к нему по прозвищу, которое тот получил в семинарии скорее всего за то, что любил рассудительно поговорить о народной жизни и селянской доле.— Давай что-нибудь такое, чтоб аж пуп развязался...
— Жил в Миколаевщине Семка Демидович...— начинал Кастусь.— И вот что с ним приключилось. Сжал он яровые. Ячмень повязал в снопы, а овес оставил в валке. Назавтра выглянуло солнце. Семка перевернул валок и развязал снопы. Откуда ни возьмись — дождь. Снова намочил валок, а в придачу еще и снопы. Взяло Семку зло: «Эх, поймать бы того бога да отходить кнутом по пяткам и еще по одному месту, чтоб сесть не мог,— знал бы, бродяга, как делать людям во вред...»
Хлопцы хохотали.
— Ну, Старик, еще что-нибудь!
— Расскажу еще одну историю,— вошел в роль Кастусь.— Я ее от плотника Никодима Кухарчика слышал... Вот, братцы, знал человек разных небылиц, не чета мне! А еще нищий один заходил к нам в лесничовку... Так в его сказках всегда мужик перехитрит пана... Погоди, не подгоняй, тезка, сейчас вспомню... Ага!
Хлопцы сидели кто на столе, кто на койках, в дверях стояли семинаристы. из соседних комнат.
— Было это на Полесье. В лесу посреди болота приткнулась себе деревенька. Поставили в той глухой деревеньке церковь. Приехал поп служить первую обедню, собрал людей и говорит: «Смотрите же, прихожане: как начну править службу, чтоб вы только то делали, что я делать буду, и повторяли, что буду говорить...» Вот поп молится, а дьячок раздувает кадило. Да возьми и зарони попу уголек за голенище. Припекло. Что попу делать? Он — топ ногой! И все топнули. Поп еще раз — топ! И люди за ним. Потом батюшка бух на пол. Ну, все, известно, тоже. Поп задрал ногу и давай дрыгать — и все дрыгают... А уголек, будь он неладен, и не думает выпадать. Стал поп разуваться, а за ним и люди. «Хватит, дурни!» — кричит батюшка. «Хватит, дурни!» — повторяют мужики. Когда служба с грехом пополам кончилась, дьяк шепнул попу на ухо: «Ох, спортачили мы сегодня обедню, батюшка». Пропало с тех пор что-то около года, селяне спрашивают у попа: «А скоро ли, отче, будет тот праздник, когда ногами дрыгают?»
***
Постепенно вошло в обычай, что семинаристы собирались под вечер в комнате, где жил Кастусь, и ждали, когда он начнет рассказывать сказки и побасенки из народной жизни. Кто-то из хлопцев раздобыл парик. Болтуть надергал из полушубка шерсти, сделал усы и бороду, Алешкевич привез из дому старинную шапку-магерку. Кастусь в дополнение ко всем этим причиндалам накидывал на плечи Минькин тулупчик, раскуривал трубку (где-то Самохвал расстарался) — и вот уже перед хлопцами забавный, охочий поговорить дедок. Он влезал на табуретку и, изменив голос, изображал диалог с глухим кумом:
— Здорово, кум!
— Барана вот продал.
— А дома как дела?
— Три рубля взял.
— Ну, бывай здоров!
— А что делать, если больше не дают...
Однажды в разгар такого представления в комнату незаметно вошел Лычковский, притаился за спинами семинаристов, стоит и слушает. Первым заметил классного Сенкевич и хотел уже крикнуть Кастусю, но Лев Климентьевич подал ему знак: «Молчи!» Выслушал Лычковский сказку про мужика, разгадавшего все царевы загадки, и говорит:
— Кто же так ловко паясничает? Неужто Мицкевич?
Смущенный «дедок» проворно спрыгнул с табуретки и стал снимать парик и бороду.
Вскоре все преподаватели семинарии знали, что Константин Мицкевич потешает семинаристов белорусскими сказками и народными анекдотами. Как-то Кастуся задержал в коридоре новый учитель — преподаватель русской литературы Федот Андреевич Кудринский. Молодой смуглый мужчина, с усиками, в позолоченном пенсне, он недавно, весною 1900 года, приехал в семинарию из Нижнего Новгорода: Богоявленского с повышением перевели в Ломжу.
— От кого вы слышали, Мицкевич, сказки, которые рассказываете товарищам? — допытывался Кудринский, препроводив семинариста в библиотеку.
Кастусь недоверчиво отмалчивался. Поди знай, зачем он об этом выспрашивает. Может, Боровский наговорил, как достается в сказках богу и попам?..
— Не бойтесь! — Федот Андреевич дружески положил Кастусю руку на плечо.— У меня чисто научный интерес... Я сам немного писал о народной словесности в «Киевской старине» и в «Русском архиве»... Хочется ближе познакомиться с жизнью белорусов, их обычаями, языком и устным творчеством...
Кастусь молчал. Он впервые видел человека, интересовавшегося жизнью и языком «тутэйшага» люда. Федот Андреевич снял пенсне и открыто, доброжелательно смотрел на семинариста. «Нет, такому можно верить!» — решил Кастусь.
— Мой дядька Антось умеет рассказывать... И еще слышал много сказок от лесников, от плотника Никодима Кухарчика...
— У меня к вам, Мицкевич, большая просьба... Запишите для меня, если вас не затруднит, во время летних каникул наиболее интересные народные приметы, а также пословицы, сказки, бытующие в вашем селе...
— Хорошо, Федот Андреевич,— кивнул Кастусь.— Только как вам записывать: по-русски или так, как у нас говорят?
— Разумеется, так, как у вас говорят. Только так... Постарайтесь сохранить фонетические особенности... Это очень важно. Я еще кое-кому из ваших товарищей дам
