стоявшую у нашего дома для лазания на чердак. Я тащил лестницу не улицей, а по заваленному снегом огороду, прямиком по сугробам — подальше от любопытных глаз. Напишу в письме, прямо с дороги, отец поймет, рассуждал я.
Отнеся лестницу, я взялся чинить шинель: до отъезда оставались считанные часы. Починить ее надо было так, чтобы ни один патруль не придрался, чтоб никто не заметил, провожая меня, и чтобы мог дослужить я в своей шинели до конца срока. Я колол иглой пальцы и сокрушался, что не смог, не сумел, как другие, провести отпуск без приключений и пересудов.
* * *
Все стою я и разглядываю обильно заросшее место былого Галкиного дома. Ладонью трогаю давно остывшую печь. И как бы мысленно говорю ей: «Спасибо, печь, что в сырые метели грела ты варежки и носки для Галки».
Поздней осенью замечаешь иной раз в сквозящих осенних сучьях опустелые птичьи гнезда. Сиротливо темнеют они после лета, покинутые выросшими птенцами. И если птиц вблизи дома не трогали, если их не пугали, весной они вновь вернутся, подновят покинутое жилье и поселятся.
У людей по-другому. В свой дом люди возвращаются реже птиц. Братья и сестры Галки выросли и разъехались. Уехала в город и сама Галка. Мать продала дом и перебралась к детям. На усадьбе остались печь, березы и яблони, устало хранящие ее запустение и тоску о парнях и девчонках, которым и тесно и привольно было в родных подворьях.
Вблизи разрушенного фундамента попались обломки чердачной лестницы, той самой, которую уволок я по сугробам от своего дома. Я так и не сказал тогда ничего в письме отцу, вспомнив, что о лестнице Галкина мать заговорила со мной не где-нибудь, а в магазине — прямо на людях. Все равно отец узнает обо всем раньше письма. И все поймет.
Еще раз оглядываюсь я, покидая былую усадьбу: среди зелени и бурьяна прощально красуются мальвы. Все лето простояли они нетронутыми. Никто не коснулся, не сорвал их: это были не просто цветы с легким названием. Они считались теперь цветами памяти, трогать и рвать их в народе не принято.
КОНВЕРТ СО СТЕКЛАМИ
Доцент Загонов ехал объясняться с женой. Вез ей в кармане только что полученный официальный ответ. Он ждал его с осени. Зима кончалась, а Загонову казалось, что все еще длится сырая осень, когда он только что сошел на Курском вокзале с южного поезда с желанием скорее принять теплый душ, попить чаю, расслабиться после душного вагона в привычной домашней обстановке. Летом Загонов принимал в институте вступительные экзамены и отпуск использовал осенью.
Все затем происшедшее вспоминалось ему до мельчайших подробностей.
Зубчатым плоским ключом открыл он свою квартиру и изумленно застыл в прихожей, услышав под ногами хруст стекольного крошева. Забыв про чемодан, оставшийся за дверью, Загонов недоуменно стоял, не понимая, откуда бы стеклу взяться. Он хорошо помнил, что квартиру в день отъезда оставлял убранной. Толкнув в жилую комнату дверь, он заранее настроился на погром и пустые книжные полки, где стоял и недавно изданный учебник с его статьей.
Но здесь недоумение лишь усилилось: комната и библиотека выглядели нетронутыми. Он внес чемодан в прихожую, вынул с наружной стороны ключ и, несколько успокоясь, разделся.
Дальше предстояло осматривать кухню. В ней Загонов окончательно огорчился. В кухне нельзя было ни ступить, ни сесть. Мелкое битое стекло, какое бывает обычно после автомобильных катастроф и дорожных аварий, усеянно лежало на всем.
С вонзающим неприятным звуком стекла скрипели при каждом, даже малейшем, шаге. Загонов взглянул на верхнюю часть окна. В ней зияла дыра с потемнелыми оплавленными краями, будто без него влетала в кухню шаровая молния.
В растерянности Загонов позвонил товарищу и рассказал о беде.
— Ищи пулю, — неуверенно посоветовал друг. — Стекло-то навылет?
— Насквозь. Двойное…
— Ищи пулю. Смотри в стене, в дверном косяке, пошарь по полу, там она где-то! А потом мне звони.
— Ладно.
Для начала Загонов решил расспросить лифтеров, как правило знавших в доме все происшествия.
— У вас что-нибудь случилось?
— В окно выстрелили.
— Да вы что? В милицию-то сообщили?
— Собираюсь.
— Звоните немедленно.
Пулю он нашел скоро: серый свинцовый комочек меж стеклами в нижней части фрамуги наподобие отрубленного куска толстой проволоки. Трогать пулю Загонов не стал. Теперь он мог с уверенностью беспокоить и местное отделение.
— Дежурный слушает.
— Понимаете, какое дело… — путаясь и волнуясь, заговорил Загонов. — Только что вернулся из отпуска, а в окне — пулевое отверстие…
Загонов назвал дежурному адрес и задумался. Вставлять стекло — ладно бы, а если опять выстрелят? Немало огорчало и то, что пальнули из дома напротив, который он не однажды разглядывал из-за музыки, оглушающе ревевшей оттуда в теплое время. Эта музыка разносилась из дома напротив целое лето. Кто-то в доме незаметно выставлял на балконе стереодинамик и, прячась в квартире, ожидал, когда кончится магнитофонная лента. Музыка своим неистовым исступлением донимала жильцов, выводила из себя. Но на удивление никто почему-то не пресекал воинствующего поклонника модных ансамблей. С холодами музыка прекратилась. И никогда так и не увидел Загонов того, кто включал ее. Он чуждался оглушающих звуков и, не скрывая, откровенно не любил их. Порой из-за них он спорил с женой, убеждавшей его терпимее относиться к слабостям молодежи. Загонов вроде и соглашался, но тут же добавлял, что свою музыку он не понесет ни в лес, ни в общественный транспорт и вообще никому не навяжет и что из достоинства звуков вытекают часто и сами поступки. Этим обычно гасился спор, без серьезных со стороны жены возражений…
Он оставался в квартире один: не ел, не выходил, не распаковывал чемодан — ожидал экспертов. В доме напротив мерцали отсветы телевизоров, резвились дети, читались книги, у него же на кухне сквозило отверстие и густо блестело всюду рассыпанное стекло.
Загонов решил позвонить вторично.
— Что вы волнуетесь? Ждите.
— Скоро ночь, потому и волнуюсь.
— К вам придет участковый инспектор. Мы сообщили ему.
— И как скоро он будет?
— Как освободится.
Безразличный ответ подлил только масла в огонь. Медленно и упрямо закипело негодование. Происшествие вроде как примут к сведению. К тому же экспертов посылать, похоже, не будут. И одно за другим у Загонова ворохнулись предположения: либо стрельба по окнам — обыкновенный, рядовой для милиции случай, либо его, Загонова, сочли за человека с причудами. Любое из предположений не давало успокоений.
Возмутился не меньше Загонова и товарищ.
— Черт знает что! — говорил он раздраженно по телефону. — Потенциальный преступник на свободе, и никого это не волнует.
