назад, в Ташкент, ступит на этот щербатый перрон еще раз? Весело играет гармонист, и щемяще-тоскливо от этой веселой музыки. А он растягивает мехи баяна и чему-то улыбается, этот подвыпивший безусый парень. Где-то в стороне играют на зурне и флейте, бьют звонко в бубен. Толпа живая, колышется. Калейдоскоп лиц. Есть и такие, что грустят в одиночестве. Они молча покуривают: их проводить некому. Скажем, вот как этот пожилой мужчина. Постойте, что-то уж очень знакомое в его облике. Да это ж Хайри-агай, стекольщик!
Минсылу дернула мать за рукав:
— Мама…
Они подошли к стекольщику.
— И вы, Хайри-агай?
Ах ты, человеческая душа! Порой буря кипит в ней, порой звенит летняя утренняя тишина. Словно и не было старых обид: все житейские будничные дела смыла жестокая необходимость прощания.
— Да, вот так, значит. Еду, стало быть… — бессвязно сказал стекольщик, не отрывая глаз от матери Минсылу. Военная форма сидела на нем ладно. В этот миг раздалась резкая, как хлопок камчи, команда. Толпа хлынула к вагонам, послышались женский плач, беспорядочные выкрики.
— Ждем с победой!
— Обязательно возвращайтесь!
— Пиши ради бога, Люда! Каждый день!
— Сына береги!..
Мать, как оказалось, принесла Хайри-агаю на дорогу целый сверток домашних лепешек. И, несмотря на его нерешительные протесты, она уложила их, еще теплых, в его тощий вещевой мешок. Минсылу признательно посмотрела на суетившуюся мать… И когда прозвенел на перроне старый, позеленевший от времени колокол, Магира торопливо протянула Хайри-агаю маленький, красиво вышитый носовой платочек:
— Возьми! И привези его назад.
Товарищи помогли ему взобраться в вагон.
— До свиданья, Магира!..
Минсылу взволнованно махала рукой и думала, что гудок паровоза сегодня особенно печален и тягуч… Состав двинулся с места, с грохотом и лязгом ударились друг о друга круглые буфера, медленно набирая скорость, поплыли вагоны, а за ними, редеющая с каждым шагом, толпа провожающих. А над вокзалом томительно и печально, надрывая сердца, плакал гудок.
Минсылу напряженно всматривалась в удаляющийся состав. Кажется, все еще виден белый платочек… Она, внезапно обняв мать, расплакалась.
Почему так тяжелы расставанья? Или, может, потому, что несут в себе неизбежный привкус утрат?..
Глава девятая
1
Рахмаев в тот вечер дольше обычного сидел с главным инженером в его кабинете.
— Тяжко на душе, Идельбай Шакирыч, — вздохнул Рахмаев и сокрушенно покачал головой. — За день три печальных вести на цех. Не слишком ли?
— Что такое? — тот поднял голову от бумаг, которые подписывал.
— У одного сын пропал без вести. У другой муж погиб… Крановщика Аралбаева помните?
— Как же… как же… как не помнить Аралбаева! Такого жизнерадостного и веселого человека я, кажется, не встречал. Это его жена крановщица Мархаба? Это он — отец Сэскэбики?
— Верно. Он, — утвердительно кивнул головой начальник цеха. — А Мархаба-то… Везет сегодня на кране поковки, ей машут руками — сюда, мол, майнай сюда… А она ничего не видит. Пришлось домой отправить. И это не все. У одной работницы дочка была на фронте. Так вот, ее сегодня привезли в госпиталь. Обеих рук нет… Когда же все это кончится? — вдруг со жгучей тоской произнес он и нервно закурил. Только потом заговорил о том, с чем пришел к главному.
— Как о Мирхалитове решать будем? Вопрос о его назначении решен?
— В принципе да, но не до конца. Есть еще одна кандидатура — кандидатура Яныбаева. Он вполне соответствует этой должности. И снабженческие дела хорошо знает, и систему технического контроля, бывший станочник.
Рахмаев едва не выронил изо рта трубку:
— Вы… вы серьезно?
— Вполне.
— Да неужели вы не знаете, что это за человек? Корову для того покупают, чтобы молочка и маслица отведать. А Яныбаева — это ж… бубенчик на коровьей шее. Рабочие ж смеются над ним. Нахватался по верхам, вот и пыжится. Завистлив, карьерист. Неужели вы этого не видите, Идельбай Шакирыч?
— Мирхалитов хороший мастер, спору нет. Но горяч…
— Значит, и дело горячо потащит…
Шакиров вызвал секретаря.
— Вишнякова ко мне.
Через несколько минут, опираясь на трость, вошел парторг.
— Присаживайся, комиссар. Тут насчет кандидатуры заместителя Хафиза Ибатуллича поговорить надо.
— А тут нечего и говорить, — твердо сказал Вишняков.
— Кого ты имеешь в виду?
— Конечно, Мирхалитова!
— Есть мнение поставить Яныбаева…
— Несерьезно это, — не повышая голоса, сказал Вишняков. — Мирхалитов и Яныбаев — это небо и земля. Яныбаев — безынициативен, к делу относится без души, технически подкован намного слабее, чем Мирхалитов. А главное — авторитет его равен нулю.
Главный поднялся.
— Договорились, — выдохнул он. — Приказ будет завтра. Но за Мирхалитова вы ответственны оба. Это, как вы понимаете, пост не маленький…
2
— Ну, высокого тебе полета, парень! — Вишняков, сияя, обнял Сарьяна.
— Чтоб поменьше с тобой ругались, — пожелал Рахмаев и изо всех сил стиснул ему ладонь. — Двигай, сынок!
— Не дрейфь, Сарьян, потянешь!
Сарьяна окружили рабочие, посыпались шумные поздравления. Даже качнули несколько раз — такой уж был здесь обычай. Но этой чести удостаивались далеко не все. И тем радостнее было сознавать это Сарьяну.
Он вдруг встретился глазами с Хасаншой. В них была такая неприкрытая неприязнь, граничащая со злобой, что он только вздохнул. Ну да ладно, не из одних Яныбаевых состоит мир. Может, поговорим когда-нибудь по душам. Нельзя жить на свете с камнем, все время оттягивающим карман…
В цехе издавна укоренились свои, неписаные порядки и обычаи. В один из дней весь цех, возбужденно переговариваясь, повалил в красный уголок. Когда Мирхалитов занял свое место рядом с парторгом за столом, покрытым кумачовой скатертью, зал выжидающе притих. Особенностью таких собраний было то, что в президиуме занимали места наиболее уважаемые люди — старейшины цеха, как дед Крайнов, Рахмаев, Мархаба-апай Аралбаева, пользующиеся абсолютным доверием рабочих. А смысл всей этой церемонии сводился к откровенному разговору и добрым пожеланиям тому, кому доверялось руководство коллективом.
Аралбаева за последние дни как-то сразу постарела. В густых темных волосах появились седые пряди. А от слез потускнели глаза. Но женщина старалась пересилить свою боль. Горе не только у нее одной. В цеху не она первая получила похоронку.
Мархаба-апай поднялась, поправила черный платок и сказала просто:
— Начали, товарищи!
И в красном уголке сразу установилась деловая обстановка.
Первое слово предоставили Сэскэбикэ. Та как-то тоже повзрослела за эти дни.
— Пусть мои слова не ложатся облаком на твое сердце, — произнесла она, сдвинув светлые брови. — Но мы, Сарьян, видим, что черная кошка пробежала между тобой и Хасаншой…
— Что-то ты кругами ходишь, доченька, — сурово сказала мать. — Колышет тебя, что болотный камыш под ветром…
— Ну, я прошу… Нет, не прошу, а требую от Сарьяна и Хасанши, чтобы они поладили между собой.
— Вот
