это, понимаю, конкретно! — Мархаба-апай повернулась к Сарьяну. — А что ты на это скажешь, Мирхалитов?
— Что я скажу? — Сарьян грузно встал, внимательно оглядел собравшихся и подчеркнуто строгим тоном ответил: — Серьезность этого вопроса неоспорима, Мархаба-апай. Вечная натянутость отношений здорово мешает в работе, не дает сосредоточиться на главном… Я, конечно, со своей стороны постараюсь уладить дела, если Хасанша… — Он кивнул в сторону Хасанши.
Тот, низко опустив кудрявую голову, сидел у дверей. Услышав свое имя, встрепенулся, но не ответил; сделав невинный вид, вытаращил глаза, выпятил нижнюю губу и, во все стороны повертев голову, что-то невнятно пробормотал. Глядя на него, все разом заволновались, заговорили между собой, и ничего в этом гомоне нельзя было разобрать. Но тут из-за стола поднялась высокая, сухопарая фигура начальника цеха.
— Вот что, Яныбаев! — Он рукой указал на Хасаншу. — Твою мимику здесь не все понимают. Отвечай по существу: что ты думаешь? Что намерен делать?
Хасанша привстал со скамейки и, состроив улыбку, похожую на гримасу, непонимающе приподнял плечи. Оттого его голова, казалось, глубже ушла в грудь.
— Я-то что… Разве я… — Как испорченный приемник, с хрипотцой проговорил он. — Разве я… Да чего там поладить! Если я что-то делаю, то только по закону, — контроль! А время, сами знаете, какое! Зачем личные обиды…
И сел, не отводя глаз с Рахмаева. В красном уголке повисла какая-то давящая тишина. В этой тиши все отчетливо услышали тяжелый вздох Рахмаева.
— М-да-а… — протянул он сквозь зубы. — Душу-то все-таки не открыл Яныбаев, прикрылся военным положением… — Он, недовольный поведением Хасанши, покачал головой.
— Ну, я… разве я против установления дружеских отношений с Сарьяном, Хафиз Ибатуллич! — снова, как ошпаренный, вскочил Хасанша. Но Рахмаев ответом его не удостоил, повернулся к Аралбаевой и, понизив голос, вежливо сказал:
— Продолжай, Мархаба!
— Да, продолжаем, товарищи! — Мархаба-апай, сделав небольшую паузу, подошла к Сарьяну. — Скажи, пожалуйста, у всех ли рабочих ты бывал дома, когда бригадирствовал?
— У всех, Мархаба-апай.
— А потом — ставши мастером?
— Всех обойти не смог, — честно признался Сарьян, чувствуя, как наливаются жаром щеки и шея.
— Плохо это, большое упущение с твоей стороны. А смог бы! Ведь в душе ты не безразличный к людским судьбам человек… — И Аралбаева перевела свой взгляд с Сарьяна на деда Крайнова. — Вижу, вы что-то хотите сказать, Тимофей Матвеевич?
— Да, да, угадала, Мархаба, — встрепенулся дед Крайнов. — У меня тоже есть словцо, скорее всего, вопрос к Сарьяну Исангуловичу.
— Я вас слушаю, дед! — Сарьян, внимательный и приветливый, выжидающе посмотрел на старого большевика.
— Я бы хотел спросить, как там, в деревне, поживает мать? Чем ты ей помогаешь? — И Крайнов, с сияющим лицом выслушав Сарьяна, воскликнул: — Молодец! Это — по-нашему, по-большевистски! Сердечное спасибо тебе за то, что не забываешь о матери. — Он, кашлянув несколько раз, костлявую руку положил Сарьяну на плечо. — Мой совет тебе, Исангулыч: вот так же чутко относись к женщинам и подросткам, работающим у нас в цехе. Погляди, может кто недоедает, а может, как Мархаба сказала, к кому домой сходить, посидеть, поговорить надо. Может, кому уголька подбросить или еще что-то. Словом, будь востр на этот счет, детка…
Да, разговор состоялся необычный и жаркий. Высказался почти каждый. Сарьян, как говорится, то краснел, то бледнел, но на каждый вопрос старался давать ясные ответы. Он понимал, что перед этой аудиторией темнить нечего — здесь друг о друге знают почти все. Кто-то выкрикнул: «А почему не женишься?», вызвав этим веселый хохот в зале.
Из цеха выходили группами. «Опять в механическом кого-то выдвинули», — сказал кто-то из встречных.
Сарьян шел с группой рабочих к проходной и, как вестник будущих удач, встретилась ему у заводоуправления Дания. Она на мгновенье задержалась, сверкнула белозубой улыбкой.
— Сарьян, поздравляю! — И, махнув рукой, побежала дальше.
Он не заметил, как добрался до маленького деревянного домика на берегу Агидели. Какой уж тут сон. Сарьян уселся на замшелое бревно возле дома, вспоминая свои первые в жизни, в большой жизни, самостоятельные шаги, яркие события последних лет. Нет, жизнь шла навстречу ему — щедрая, яркая, строгая, и он был безмерно благодарен ей…
Время текло незаметно — сумерки сменились какой-то мягкой, ласкающей не по-осеннему ночью. Звезды были яркие, крупные, как яблоки. А позже, покачиваясь, неторопливо выплыла луна — полная, жизнерадостная…
Вот уж сколько времени он не видел Минсылу, но постоянно чувствовал ее рядом — казалось, ее горячее дыхание касается его щек, шевелит прядь волос, выплеснувшуюся из-под фуражки. Он сам до конца еще не сознавал, что непроизвольно сверяет все свои поступки, все свои мысли и дела с ее мыслями и словами — словно они виделись каждый день и делились новостями, большими и малыми…
Из-за речного поворота показались огни. Раздвигая шугу, тяжело шлепая лопастями, вверх по течению поднимался пароход. От него бежали волны, на них плясали лунные блики.
Шел последний в этом году пароход.
3
Каждый новый день на заводе обычно начинался с обсуждения вестей с фронта. Никто не задавал друг другу привычных вопросов о житье-бытье. В это холодное ноябрьское утро люди бросились друг к другу, крича вместо приветствия: «Поздравляю!»
Несказанная радость охватила всех, когда вечером чуть срывающимся голосом диктор сообщил об успешных наступательных действиях на Донском и Юго-Западном фронтах, а утром вдобавок разнеслась ошеломляющая весть: перешли в наступление и войска Сталинградского фронта…
Сталинград… Город-богатырь с истерзанной снарядами и бомбами грудью, разрушенный и сожженный, НО НЕПОБЕЖДЕННЫЙ. И поэтому ты — бессмертен; священны твои руины; неутолима жажда мести, которой горят те, кто отстоял тебя в кровавых боях…
Прошло несколько дней. Люди узнали о пленении громадной группировки врага. Наголову разбит хваленый фельдмаршал Паулюс и взят в плен, отброшена группировка Манштейна. И эти ненавистные вражеские имена звучали в те дни музыкой победы…
Торжественный голос Левитана отдавался в каждом сердце:
— Приказ Верховного Главнокомандующего войскам Донского фронта…
В то утро Сарьян с флагом в руке взобрался на высокую крышу механического цеха. А из ворот цеха как раз в это время выбежал, припадая на одну ногу, Иванченко и крикнул во все горло:
— С тебя причитается, Сарьян! Письмо из Ташкента!
Сарьян даже вздрогнул от радости.
— Повтори-и!
— Из Ташкента письмо, говорю!..
— Спасибо, Петро! Я сейчас, только флаг закреплю!
Иванченко исчез, а вместо него появился начальник цеха, а к нему навстречу шел директор завода.
— Доброе утро, Ибатуллич!
Не отрывая глаз от крошечной фигурки Сарьяна, тот ответил:
— Спасибо на добром слове. Оно действительно, доброе!
— Решили поднять повыше!
— А как же! Я думаю, по всей стране сотни тысяч флагов вот так вывешивают. Весь красный материал перевели, наверно… — он улыбнулся. —
