ест много и с аппетитом. Да, похоже, он наслаждается едой, как чем-то таким… таким… что вдруг заставляет Эве залиться краской… Только Ильма ест как надо! То есть она толком и не ест, а разглядывает лежащую на тарелке еду как какое-то чудовище — со страхом и неприязнью. Еду на тарелку ей накладывает Март. Сам Март уже насытился и теперь выбирает со стола кусочки повкуснее — для Ильмы. Ильма ойкает и при случае пытается отвести руку Марта. Март же улыбается, предлагая ей еду, и смотрит на нее этаким особенным взглядом… Как бы они повели себя в темной ванной? — мелькает в голове у Эве, и то ее спине пробегает холодок. Нет, они бы определенно не кряхтели и не хихикали так омерзительно! У них было бы что-то возвышенное! Эве чувствует это, поймав взгляд Марта, и она завидует Марту. Ей кажется, что тишина ванной комнаты возвышает Марта, поднимает его выше остальной родни!.. Господи, опять они ведут эти пошлые разговоры о еде — именно в эту минуту мадам Мийя удовлетворенно произносит:
— До чего ж вкусная сельдь! Да еще с горячим картофелем! Какой чудесный рассыпчатый картофель! Мгм… — мычит она от удовольствия и еще потому, что картошка, которую она взяла в рот, оказалась слишком горячей.
— Так у вас дома та же картошка! — не переставая жевать, вставляет мать.
— У нас в подвале она вянет! — поясняет Малл. — Подвал теплый, трубы в нем проходят — разве в наши дни что-нибудь делают как положено! Надо бы опять захватить свежей.
— Ну конечно, — поддакивает мать, — у меня картошки хватит! Не вздумайте в магазине покупать!
— Магазинная и в рот не лезет! — говорит Малл.
— Фу! — восклицает Мийя. — Это ведь ужас что! Вся синяя! И как только люди ее едят?
— А как они покупные яйца едят?! — чуть высокомерно спрашивает Малл. — Купишь яйцо, принесешь домой, разобьешь — и не понять, где белок, где желток, все одного цвета! Теперь и молоко стало синим — то, что за двенадцать копеек, совсем синее, и дети посинеют, если их таким молоком поить!
— Да, вон Эве с малолетства здесь росла, оттого и теперь крепкая и здоровая, а остальные крохотули, как птенцы! — вмешивается мать, а Эве скрипит зубами — хотя у них в классе и в моде пышная грудь и девицы даже подкладывают в лифчики вату, ее идеалом всегда была худоба. Она не может им простить, что они раскормили ее в детстве! Недаром американцы пишут, что тому, кого перекормили в младенчестве, всю жизнь не избавиться от лишнего жира!
А Энн, внешне безразлично, но на самом деле подзадоривая, потому что ему очень хочется устроить хотя бы маленькую свару, говорит:
— Так перебирайтесь в деревню, если вам городская еда не по вкусу — возьмите на себя мамино хозяйство или продайте свою квартиру и купите дом в деревне.
— Сам покупай, чего ты нам об этом говоришь! — отвечает Малл, привыкшая к подобным подкалываниям.
Но Энн не успокаивается:
— Меня вполне устраивает магазинное молоко, не я жаловался… А ведь и впрямь с тремя детьми в деревне было бы полегче? — В вопросе Энна звучит такое притворное участие, что Малл совершенно выходит из себя.
— Но ведь… — не сразу находит она слова, — но ведь дело не только в еде! Детям нужно и другое! Где ты здесь возьмешь английские спецклассы или теннисную школу — в любом случае придется отправлять их в интернат!
Энн хочет что-то возразить, но Мийя успевает опередить его:
— Фу! Интернат — это ужасное место! Мальчишки с девчонками вперемешку, водка и распутство — вот чему они там учатся!
— Все мои дети жили в интернате, и я тоже в свое время, когда ходила в школу домоводства, только никакого распутства я не видела, — решительно вмешивается мать. — Конечно, без проказ не обходилось…
— Так это в те времена только проказничали, а теперь детей рожают! — говорит Мийя.
— Детей рожают не потому, что в интернате живут! Кого к дурному тянет, тот везде возможность найдет! — говорит Март неожиданно медленно и сурово, и мать пугается, потому что голос Марта звучит совсем как у старого Магнуса.
Эве вздрагивает от слов Марта, бледнеет и бросает на него враждебный взгляд, и в этом взгляде скрыто еще что-то, какая-то отчужденность. Так, будто из другого мира, умеет смотреть лишь женщина, преступившая общепринятые нормы морали. С тех пор прошло уже более трех месяцев, но она все еще боится, правда, теперь лишь иногда. В первые недели после этого она не могла спать по ночам; ворочаясь в постели, она клялась сама себе, что если т а к о е все же случится, она покончит с собой. Утопиться она не решалась, ей было страшно, когда под ногами нет дна. Проще было бы замерзнуть — до смерти, — тогда тебя охватывает приятное чувство тепла и глубокий сон. Она думала, что надо будет поехать в деревню к бабушке, там кругом непроходимые леса: попрощается с бабушкой и пойдет до тех пор, пока не собьется с дороги и не уснет от усталости. Но потом ей становилось жаль и себя и бабушку, потому что бабушка стала бы плакать, бабушка не осудила бы ее, только плакала бы безутешно. И тогда она грустно подумала, что у нее все-таки есть место, куда пойти. Бабушка ведь не осудит телку, не осудила бы и Эве. И, устав от школьных занятий, она порой даже мечтала о том, как они стали бы жить вместе с бабушкой, ухаживать за скотиной…
А Энн делает свои выводы:
— Твердите без конца — молоко синее, молоко синее! Как вы не понимаете — ведь это не-из-беж-но! — с особым ударением и по слогам произносит он последнее слово. — Крупное сельскохозяйственное производство — это же фабрика! Или вы считаете, что мать со своими двумя коровами сможет прокормить город?
Будто в ответ на это, насытившийся и довольный Оскар рыгает, после чего Энн обиженно умолкает.
13
Вид из окна
Мать, Малл и Мийя убирают со стола и относят еду в кладовку. Мать, взяв миску с грибами, вдруг останавливается у окна и внимательно смотрит: во дворе у колодца, под яблоней, стоят Ильмар и Ильма, они беседуют — Ильмар как будто пытается что-то втолковать Ильме, потом нервно вынимает из кармана пачку сигарет, закуривает и протягивает сигареты Ильме!
Мийя становится рядом с матерью.
— Что там? — спрашивает Малл.
— Ильмар, — говорит мать, — предлагает Ильме закурить!
— Ну и что! — отвечает Малл. — В городе все курят — все эти художники и писатели! Жизнь в городе такая напряженная…
— Ну и пусть, только молодой женщине такое не пристало! — говорит
