class="p1">Опешив от столь неожиданного отпора, офицер и сам не знал, как, не уронив достоинства перед невольными свидетелями, выйти из неловкого, им самим созданного, положения.
— Не забывайтесь, мадам, перед вами штаб-ротмистр его величества жандармского корпуса!
— Если вы тотчас же не покинете дом, смею уверить, я найду возможность сообщить в упомянутые вами инстанции о вашем поведении, — гневно потребовала Елизавета Васильевна, отброшенной назад рукой показывая на дверь.
Урядник со старостой попятились к выходу. Взбешенный штаб-ротмистр опередил их.
Дарья Ниловна, подождав, пока с треском не захлопнулась дверь в сенях, робко сказала:
— Елизавета Васильевна, милая, да как же вы эдак-то? Власть ведь…
Елизавета Васильевна и сама не могла ответить, где она выискала в себе столько смелости. Заставляя уняться дрожь в коленях, она задумчиво смотрела на реку и с новой силой тревожилась за запоздавших детей. Они где-то там, за речкой, но что с ними? Что за легкомысленность, если ничего не произошло.
— Дарьюшка, вы меня не обманываете, в самом деле в округе нет волков?
Но Дарья Ниловна не успела ответить — из сеней снова раздались голоса, на этот раз такие милые, родные…
Виновато, смущенно улыбаясь, вошли молодые люди.
Будто это вовсе и не она минуту назад истомилась ожиданием, Елизавета Васильевна сказала:
— Дарьюшка, давайте ставить самовар.
Но перед ней стояли провинившиеся дети, и Елизавета Васильевна не выдержала:
— Владимир, Надинь, я начала уже не на шутку тревожиться — вас нет и нет, нельзя же так долго, право, вот уж и сумерки.
Зять, раскрасневшийся, с возбужденными блестящими карими глазами, словно он только что пришел с мороза, подбежал к Елизавете Васильевне и, будто в вихре вальса, закружил ее по комнате, громко хохоча и рассказывая:
— Вы и не представляете, Елизаветочка Васильевна, дорогая вы наша, до чего ж хорошо в лесу! В другой раз вы не отнекаетесь, мы возьмем вас с собой силком, правда, Наденька? Возьмем, возьмем, возьмем… Вы сами увидите, какие там зеленющие полянки, как по-братски уживается стройная сосна в окружении березок, какие причуды таит лес. Как золотые лучи солнца струятся сквозь ветви, а далеко в чащобе тоскливо, заливисто воет волк, вот услышите…
— Волк, Владимир? — испуганно отстранилась от зятя Елизавета Васильевна. — Тут, мне говорили, нет волков.
Дарья Ниловна, прячась за спиной Елизаветы Васильевны, подавала оттуда предостерегающие знаки Владимиру Ильичу.
— Нет, это верно, волков здесь нет, но Наденька, пугая меня, на ходу сочиняла сказку.
Елизавета Васильевна серьезно заметила дочери:
— В незнакомом лесу подобные сказки неуместны, Надинь, тем более, тем более… что сама Дарья Ниловна видела медведя. Да, да — медведя…
Надя, еще не остывшая от быстрой ходьбы из леса, виновато покаялась:
— Я больше не буду, мама.
И, не выдержав серьезного вида, вместе с женихом звонко засмеялась.
Елизавета Васильевна пожала плечами, извиняясь перед Дарьей Ниловной за их несерьезность.
— Будя вам тревожиться, Елизавета Васильевна, молодые они и есть молодые, что им деется? Кровушка-то играет, не гневайся ты на них, матушка, самоварчик лучше поставим.
— И я с вами, — обняла дочь Елизавету Васильевну.
Замешкавшись несколько, Дарья Ниловна пропустила мать с дочерью вперед. Скороговоркой она зашептала Владимиру Ильичу:
— И что туточки было, милые мои! И что туточки было — ну, прямо-тки за един дух и не пересказать. Матушка-то Елизавета Васильевна ка-ак скажет, ка-ак скажет: «Подить прочь, охальники!..» Так вся и зашлась, так вся и задрогла — «подить прочь!», а они бочком, бочком, и токмо их и видели, истинно слово.
Уловив тревогу в словах Дарьи Ниловны, Владимир Ильич спросил тоже шепотом:
— Кто «они», Дарья Ниловна? Почему так разволновалась Елизавета Васильевна? Что здесь произошло? Скажите, пожалуйста, подробнее!
— Они-то? Как же — власть с бляхами: урядник, да староста, и еще этот, «штаб» какой-то при еполетах, так тот самый «штаб» и говорит Елизавете-то Васильевне — не обручены они, мол, по-христиански, то бишь вы со своей Наденькой, а я-то так вся и изошла, как услыхала, что Елизавета-то Васильевна им на дверь, на порог указует. Что будет-то теперича, что будет, думаю, а они и выпорхнули, ровно бабочки-ночники от слов-то матушки вашей…
Еще узнал Владимир Ильич, как зыркал зенками по сторонам да бумагам тот самый «штаб» и что не к добру он все высматривал, и если бы не Елизавета Васильевна, то и неизвестно, чем бы все кончилось.
Поблагодарив Дарью Ниловну, Владимир Ильич вместе с ней вышел на кухню, где хлопотали с поздним обедом Елизавета Васильевна и Надя. Сохраняя веселый вид, Владимир Ильич сказал Елизавете Васильевне:
— Мне только что Дарья Ниловна рассказала о том, что произошло. — Простите великодушно, дорогая Елизавета Васильевна, волей-неволей я дал повод этому мерзавцу… впрочем, ну их… простите и большущее вам спасибо, — Владимир Ильич нежно поцеловал растроганной Елизавете Васильевне руки.
— Что вы, что вы, Владимир, я презираю… этих… этих… грубиянов.
— Я знаю, дорогая Елизавета Васильевна, знаю.
— Ну и славно, — улыбнулась Елизавета Васильевна, — а теперь идите и ждите обеда.
— Подчиняюсь.
Женщины слышали, как он прошел в сени, весело насвистывая марш, чем-то двигал по комнате, умолкал ненадолго и снова принимался отодвигать что-то.
— Не пойти ли тебе помочь ему? — сказала Елизавета Васильевна дочери.
— Я уверена, он хочет побыть один.
Когда женщины внесли обед в столовую, они не застали там Владимира Ильича, но, к их удивлению, комната была по-новому прибрана и украшена: на столе расстелена белая скатерть, а, оттеняя ее белизну, в маленькой вазе стояли три зеленые веточки — побеги, видимо, принесенные молодыми из леса. И не успели удивленные и восхищенные женщины и слова промолвить, как вошел в столовую Владимир Ильич.
— Не наказывайте мое самоуправство, хозяюшки.
Он был в парадном костюме, стянутая галстуком загорелая шея еще резче выделяла крахмал манишки. Владимир Ильич сам расставил тарелки, пододвинул супницу к месту хозяйки стола, сказал:
— Прошу за стол, мои милые друзья.
На секунду выйдя в свою комнату, Владимир Ильич вернулся оттуда с букетиком полевых цветов. Он подошел к Елизавете Васильевне и раскланялся, преподнося ей цветы. Елизавета Васильевна, подчиняясь торжественности момента, встала.
— Дорогая Елизавета Васильевна, как вы знаете, на днях я получил казенную почту из Минусинска, в ней, наконец-то, разрешение на брак наш с Надеждой Константиновной… Позвольте мне… Я прошу руки вашей дочери…
— О, Надинь! — охнула Елизавета Васильевна. — Надинь, Дарьюшка, подите же сюда.
— Тут мы, тут… — крестилась Дарья Ниловна, а Наденька, застыдившись счастья, заслонила руками лицо и попыталась выбежать в прихожую. Но не так-то просто было убежать от зорко следившей за всем происходящим Дарьи Ниловны: старая женщина подвела ее к жениху, приговаривая:
— Смирись под благословением материнским.
Елизавета Васильевна соединила
