дорога упруго вилась по бесконечному лесу, плутая, как преследуемый разъяренной толпой беглец.
От соседства с лесом, темно-зеленым, многоголосым, дорога казалась живой.
Солнце, разогнав утренний туман, но еще не высушив капли росы, сияло над лесом, над дорогой и над кошевой, которая споро катилась по дороге, влекомая парой низкорослых, но вовсе не слабых монгольских лошадок.
На передке кошевой сидел, подставив голую грудь солнцу, молодцеватый ямщик, распевавший под аккомпанемент птичьих голосов песни на двух языках сразу — на русском и татарском. Потомок сынов безбрежных степей, Шавали — так звали молодого ямщика — пел просторно, высоким голосом, как поют мусульмане. В вольно сочиненной тут же песне отразилась вся прелесть утренней дороги.
Самозабвение певца, казалось, тронуло и птиц — их гомон затих. По-своему воспользовалась пением и пристяжная лошадка — она заметно сбавила ход. Но не тут-то было — потянувшись за кнутовищем, заткнутым за голенище сапога, ямщик философски изрек:
— Аврам гордился — с неба валился, мы гордимся, куда годимся, а?
Изречение подействовало — дробный перестук копыт участился.
Кроме ямщика в кошевой сидели две женщины. Одна — лет пятидесяти, с волевым выражением лица, в строгом дорожном костюме, и молодая, большеглазая, с длинной косой — дочь строгой дамы Надежда.
— Шавали, скоро ли теперь? — нетерпеливо спрашивала Надя ямщика.
— Сапсем скор, сапсем скор, — всякий раз обнадеживал ямщик, — сичас Шушь, а там и Петра-и-Пав-ло-в-ка, — добавлял он нараспев трудно выговариваемое слово.
— Как вы сказали, Шавали, — Петропавловка?
— Он. Самый балшой дом. Каменный. Такой балшой, как… — словоохотливый ямщик, вскинув голову, отчего реденькая его бороденка зазолотилась в солнечных лучах, досказал свое сравнение, — такой, как во-он тот птица.
В чистом, как лазурь, небе в самом деле парила какая-то большая птица.
— Мамуленька, взгляни, как прекрасен ее полет! А лес, как чудесно, должно быть, в лесу, как приедем, тут же пойдем в лес, хорошо?
Дочерин восторг был понятен матери — после тюремного заключения Надежда ехала в ссылку, как не прийти в восторг от такой прелести, от такого буйного солнца после мрачных камер «Шпалерки».
И нескрываемая радость, и нетерпение встречи с тем, мысли о ком скрашивали тюремное одиночество, — все это искрилось в выразительных глазах дочери, радуя, но одновременно и тревожа мать.
«Вот и дочь — отрезанный ломоть, как-то у нее жизнь сложится, — подумала Елизавета Васильевна, а вслух сказала:
— Надинь! Мы скоро, сказал Шавали, подъезжаем…
Тут из глубины леса явственно донесся лай.
— Ой, что это, Шавали? — Елизавета Васильевна испуганно тронула ямщика за кушак.
— Сапсем не боись, собак гостей чуял, свой голос подавал, — нараспев успокоил ямщик и натянул вожжи, подгоняя лошадок.
Те послушно ускорили бег. Скоро перед кошевой, вырвавшейся из густого леса на взгорье, встала колокольня Петропавловской церкви, неожиданно для такой глуши взметнувшаяся прямо к небу.
Она будто выступала из опадавшей половодной воды навстречу кошевой.
А вот и само село.
Широко и раздольно рассыпались рубленые дома с крытыми дворами. Церковная колокольня, как дозорный, строго и подозрительно оглядывала все село — от спрятанных за перелесками хуторков до тяжеловесных построек купцов и волостного правления.
— Мамуленька, родная, мы уже на месте.
— Да, да, Надинь, будь же благоразумна, прошу тебя.
Последние отрезки долгого пути всегда сладостны, как и волнительны ожиданием чего-то необычного.
Елизавета Васильевна тайком наблюдала за дочерью, и материнские переживания за будущую ее жизнь не уходили. Всё — и длинная дорога, и нескрываемая радость Надежды — не заглушало, а, напротив, теперь, перед приездом, обостряло тревогу. Смущало мать и нетрадиционное предложение, и то, особенно, как оно было принято. «Женой так женой», — написала в ответ на предложение ее Надинь. Что это? Надинь никогда не была легкомысленна. Как отнесется к подобному согласию разделить жизнь человек, предложивший Надинь руку и сердце? Он производил впечатление очень серьезного… Но ее глаза! Бедная девочка моя, она влюблена до безумия.
Догадываясь, о чем только что думала мать, Надя обняла ее за плечи, приникла к ним, как перед расставанием, и прошептала:
— Роднулька моя, мамуленька, это оттого, что ты еще плохо знаешь моего Володю, а он такой… в общем, все будет замечательно, не надо тревожиться за меня, мамочка, увидишь.
— Дай бог, Надинь, дружочек мой, дай бог, — вздохнула мать и, не сдержавшись, потянулась к сумочке за платком.
Ямщик лихо остановил кошевую у ворот.
С крыльца, козырек над которым поддерживали резные изящные деревянные колонны, всплескивая руками, торопко сбежала пожилая женщина.
— Шавали-ковали, а чай, не знашь, как воротца наши отчиняются? Слава те, господи, приехали! Заждались мы вас… В дом, в дом пожалуйте с дороги…
— Что с Володей? Он заболел? Что с ним? — Надя успела соскочить с кошевой и в нетерпении, позабыв поздороваться с встречающей женщиной, в волнении стала расспрашивать ее.
— Здоров, здоров, извелся токмо ожидаючи, места себе не находит, будьте покойны — здоров.
— Так где он?
— Будет, будет скоро из лесу. Минька! — вдруг звонко прокричала старушка, — слетай живо за Володимером Ильичем. — А вы вон какая — березонька! — с удовольствием оглядела женщина Надю, зардевшуюся от столь откровенного восхищения, и протянула сложенную щепоткой руку. — Ну, давай поздоровкаемся, красавица наша, напужала я тебя ненароком, не обессудь старую.
— Ой, да что вы, Дарья Ниловна. Вы же Дарья Ниловна, да?
— Она. Она самая я и есть.
— Мне Володя о вас писал.
Надя троекратно поцеловалась со старушкой.
Меж тем к кошевой подошел какой-то худощавый мужчина и, галантно раскланявшись с Елизаветой Васильевной, помог ей сойти на землю.
— А вы — Проминский! — заметив мужчину, радостно произнесла Надя.
— Так, так, Проминский, дюже приемно, пани Надежда.
— А это — моя мама, Елизавета Васильевна.
— Дюже приемно, пани Елизавета, — снова с истинно польским изяществом раскланялся мужчина, — Прошу паньство до дому. Прошу…
Селяне полукружием собирались у плетня.
Мужчины натруженными пальцами теребили войлочные шляпы, женщины утирали концами белоснежнейших платков глаза.
Ватага вездесущих мальчишек под предводительством Миньки, любимца дяди Володи, врассыпную понеслась к лесу с известием о приезде гостей.
— Одноземельные, подмогнем! — обратилась Дарья Ниловна к собравшимся мужикам. — А вы, бабоньки, зайдите, зайдите в дом, посмотрите, порадуйтесь глядючи да не забудьте — люди с дороги, им отдохнуть надоть.
Помощь миром, предварительные смотрины невесты — высшее уважение к дому, к тем, кто станет в нем жить.
Мир, он все разглядит и обо всем, не тая злого навета, расскажет. Тут уж мир отличит, кто богат, а кто хвастлив, кто умом живет, а кто слепым счастьем.
Удовлетворив обрядное любопытство, крестьяне расходились, не утомляя ни себя, ни хозяев назойливостью, расходились, как и пришли, степенно, поклонами и улыбками желая поселенцам счастья в доме. Уже за оградой, разделившись на маленькие группки, обменивались мнениями.
— Сама-от, свекровушка, строга… — заметил здоровенный мужик в
