однако летишь — надо: кобыла-то одна, а сезон-то к концу, сам соображаю. Ну, а это животное, язви ее… на меня зверем смотрит. Не нравлюсь я ей, видать, ей геолог, видите ли, больше по душе, научный дохтур Садыкин… Правда, как вскарабкаюсь на нее, несчастную, у самого меня сердце колет, ее так боком подо мной и ведет, так и заносит, как пьяную. Садыкин что, он, тьфу, бедненький, а я-то… Вот и решила она меня… избавиться решила от меня, если короче… «Ты, мол, побегай, громила, за мной по колдобинам да курумнику, а как надоест — скажи мне, животной, чтоб я в лагерь бежала к своему геологу Садыкину» — так она небось задумала. Только я и вправду долго не выдержал за ней бегать, бестией. Поносился, поносился и, не выдержал — сел на пенек и плюнул. Иди, говорю, сволота ты черная, скотина хвостатая, к своему Садыкину!!!
Она постояла, постояла на тропе, поулыбалась, поулыбалась, игруля, сама довольная, что отплатила мне за тяжесть мою, и побежала себе к Садыкину…
Лицо Тучи стало печальным, потерянным, помолчав, он продолжал:
— Когда я повернул в лагерь, настала уже темень, только далеко на небе выплыла какая-то чудная светлая полоса, но она не стояла на месте, разгоралась, становилась шире и быстро шла на меня. «Что бы это могло быть?» — подумал я. Когда светит луна или небо светлое, то хорошо видны контуры черных хребтов, а тут и небо яркое, светлое как будто, а гор не видать.
Тут я заметил, что свет этот сверху спускался, только как-то закутывал все: гольцы, деревья, снежники, тени исчезают совсем и видно только одну светящуюся эту пелену, она все заволакивает собою. Вот тут-то у меня и забегали муравьи по спине, не чувствовал я в этой пелене никакой забавы. И то возьми в расчет, что не до игрушек мне было, — устал как собака, ноги ломит, сердце выпрыгивает наружу.
Вдруг впереди, вижу, огонек затеплился. Ну, думаю, костер, люди. Собрал силенки и скорей к нему. Бегу, бегу, ну что олень, вижу — этот огонь неверный какой-то, мутный, холодный… Вдруг смотрю, над скалами, над их остриями, повисли вниз этакими сосульками такие же чудные свечения, как мой костер… Жуткое дело, вижу, и вокруг моей носопыры появляется такое светящееся кольцо. Махнул рукой — оно вроде пропало, а потом снова сидит… Закурил я от волнения, и вокруг моей пятерни, вижу, сидят эти светящиеся кружки, такими конусками-сосульками, остриями вниз, понимаешь… ух, дьявольская сила!..
Потом из-за скал, откуда-то сверху, в долину выскочили рогачи, тьма оленей! Но какие, ты бы видел! Роги и головы у их светились ярким холодным таким светом, он тёк по их шеям, по хребтинам, как обводил светлой линией, — они были как привидения, эти звери…
Мне стало совсем жутко, но интересно: чем же кончится эта заварушка? Стали приходить и другие разные звери: медведи, кабарожки, изюбры, рыси, козлы — все светились этим непонятным синеватым светом! Ну скажи, а, попал Туча!
Ты представляешь, я даже бояться перестал… Больше всего меня удивило, что животные друг на друга внимания не обращают, а как-то бегают, суетятся, будто общее стадо…
Неожиданно я увидел перед собой светящуюся башку моей несчастной клячи, мне даже почудилось, что она вздохнула в мою сторону, так что по моему лицу расползлось тепло, и тут я сдал совсем. Заорал как шальной… Последнее, что заметил, — это ее полоскавшуюся перед глазами, сверкающую этим дьявольским светом гриву и еще истошное ее ржание услыхал вдалеке… Видно, я отключился…
Но пришел в себя, должно, скоро, так я думаю.
Ветер разошелся в это время, хватал и дергал за верхушки дерева, студил мне тело. С неба на землю полетели такие серебристые струйки. Они чертили белые, немного сероватые полоски. Темноты не стало — шел светящийся снег… Так было недолго, скоро все вокруг потухло, но опять чиркануло через минуту ярко и гулко, вроде горы рассыпались, такой громило пошел по долине. Вышина над тайгой заполыхала в молниях. Ну скажи: снег идет и тут же гром и молния гуляют, как по весне. Ну, думаю, здесь что-то не того…
Гроза стихла быстро, как и началась, только ветер еще трепал лес… Но когда перестали молнии, я уже, по-моему, плохо кумекал, забаламутила мне эта ночь мозги, казалось, что попал я в то, чего не бывает, от усталости еле передвигал ноги, глаза совсем подвело, меня покачивало не хуже моей клячи, когда я на ней сижу. Помню только, когда притащился я в лагерь и осел у палатки под вьюками с каменьями, то увидел вдруг опять морду этой скотины, уткнувшуюся носом в палатку Садыкина. Я как-то сразу успокоился, плюнул в ее сторону, очень мне стало скучно.
На другой день, как помнишь, проснулся я позже всех…
Туча замолчал. Лицо у него было серьезное и слегка взволнованное. Он смотрел в ущелье, в глазах его появилось выражение нерешительности, сомнения.
— Значит — чудо есть?! — сказал он горячо, но с прежним сомнением и улыбнулся как-то так, как еще не улыбался: осторожно, смущенно, глаза его засветились какой-то детской несмелой радостью, лицо посветлело.
— Есть еще чем заниматься людям. Над чем голову поломать в тайге… Это же открытие небось я сделал… Это что-то великое, как думаешь?.. Ты представляешь, Емельяныч! Был я в сказке…
Костер прогорел. Было темно к холодно. Голос Николая Емельяновича Логова пропал в ночи. Подбросили еще валежника. Над костром взлетел сноп искр, осветивших на мгновение внимательные лица геологов.
— Что же это была за чертовщина? — спросил кто-то.
Логов, пыхнув беломорской папироской, улыбнулся:
— Да дело даже и не в этой чертовщине, вот Туча-то наш изменился с тех пор…
— Через это дело и поседеть недолго, не только измениться, — усмехнулся кто-то в темноте.
— Бывает такое, что доживет человек до седых волос и не знает, какие чудеса в природе бывают, вот и Туче, видно, понравилась та ночь. Не то чтобы не понял он чего, но небось захотел увидеть побольше чудес в этом роде, понял, что счастливый он человек, повидавший сказку природы…
— Это точно… — подтвердил кто-то.
— Так все-таки что же это было, Емельяныч? — послышался нетерпеливый молодой с сипотцой голос техника Чембарисова.
— Так тебе, Славка, все и скажи сразу…
— Ладно, будет тебе, не томи, Емельяныч, — протянул кто-то из темноты.
— Сам-то я не смог объяснить Туче его чудо, мне подобного просто не встречалось, — сказал Логов, — но об этом рассказал наш «дохтур» Садыкин. Знаете какой у него поставленный голос! Везде, где бы ни был, говорит, как лекцию из-за кафедры читает: «Так
