не понимал: чего это мы там копошимся, сердимся, ругаемся, злимся… Он любил и знал любое дело, какое бы ни поручали. И справлялся с ним ловко, о его работе можно было сказать: крепко сработано. Любили его все. Признали его своим в первый же день, как он появился в отряде. Из тайги Туча вышел. Народ нам как раз нужен был. Я начальнику Садыкину намекнул, что хорошо бы этого громилу в отряд определить. Тот, недолго думая, велел базнику подобрать Туче энцефалитный костюм попросторней и поставить на довольствие. Мужики его обступили, глядят не насмотрятся, а он — ноль внимания, погрузился в раздумья после начальственного решения. Стоит у общей палатки, взоры такие романтичные в долину кидает. Все даже присмирели в первый момент: что, мол, за такой человек неясный. А потом уж и забалагурили и шуточки стали отпускать веселые насчет его подбородка, он и сбросил с себя эту романтичную важность.
— Тучи! — это первое, что он сказал. — Сильны тучищи, так и катют по горам!.. Красиво!..
Так он и имя себе дал новое, с легкого языка нашего Родиона Сушкина, хорошего работяги и остряка…
Прошел уж год с того времени, когда вышел он к нам из тайги. И вот, как-то раз, заметили мы все, что с нашим Тучей что-то неладное. Что-то не находит он себе места да посматривает куда-то в сторону. Не долго он смог схоронить свою тайну, однако…
Он подошел ко мне, криво усмехнулся, искоса поглядывая в сторону чума проводника нашего, тофа, попросил отойти подальше и сказал с легкой досадой в голосе:
— Плохи мои дела, Емельяныч, эх, плохи… Не знаю, но вишь, как бывает…
Он взял меня за руку и доверительно спросил:
— Ты веришь в чудо?..
У меня тогда дела были, и думал я, что разыгрывает он меня, — путь не обидел романтика нашего.
— Прости, — говорю не очень-то вежливо так, — недосуг мне сейчас, Громов, мистиками заниматься… — Но увидел я тут его лицо: эх ты, много я с тобой наговорил за все время, — сказало оно мне.
— Прости, — говорю уже по-другому, — замаялся я.
Он улыбнулся глазами примирительно.
— Ответь, Емельяныч, веришь ты в чудо или, там, в духов?.. Вишь, я и сам вроде никогда раньше не верил во всякую такую чертовщину, не было у меня такого, и вдруг, понимаешь… — Он смущенно потупился, нашаривая в кармане спички — папироса потухла. Он несколько раз чиркал, раскуривая ее, и потом поглядел на меня с сомнением…
— Я видел его! Понимаешь, чудо!
— То есть как?! — переспросил я, и вдруг перестал сомневаться, что он разыгрывает меня.
— Я в самом деле его видел, — повторил он спокойно.
Мне показалось, что в его словах есть что-то нешуточное. К тому же я вспомнил, что в последние дни он был чем-то сильно озабочен, и временами казалось, что он порывается что-то сказать.
Однажды после грозы Туча вернулся к утру в лагерь промокший и измученный, с того дня его не видали во всегдашнем радостном состоянии духа, даже ночью он спал беспокойно, ворочаясь и кряхтя, к неудовольствию ребят.
До этой самой минуты я, как и все наши, конечно же, не придавал особенного значения этой неожиданной перемене в настроении Тучи. Мало ли, человек о жене заскучал, по дому тоскует — какой уж месяц мы в тайге… И похмуриться нельзя? Пусть себе, небось отойдет.
Я, кажется, начинал понимать, что за этим его дурным настроением что-то кроется, что сильно поразило его в ту грозовую ночь…
Проследил взгляд детинушки. К своему удивлению, ничего нового не заметил: озябшие под первым снегом склоны курились паром, подогреваемые затученным солнцем. Кедры стояли в унылом предзимнем оцепенении. Колоколистый гомон ручья скалистого ущелья тихо пробивался к нам. Слышно недалекое потрескивание поленьев в костре и приветливый голос зяблика.
Хотя меня и разбирало уже любопытство, но от расспросов удержался. Обидится ненароком на неумелое слово, ляпнешь еще невпопад; видел я теперь, что он и так немного не в своей тарелке… Дипломатически отмалчивался я, чувствуя, что и ему самому просто не терпится поговорить о своих приключениях в ту ночь.
И хотя поначалу он стал изводить меня намеками, от которых меня так и подмывало спросить его в упор о самой сути дела, я сдерживал себя. И не зря. Потому что примерно через полчаса он сказал:
— Пойдем, Емельяныч, к ручью. Я расскажу тебе все по порядку…
Я малость смутился, это, наверное, было на моей физиономии. Был он уж очень странный в этот день. Туча заметил эту мою недоверчивую мину и улыбнулся:
— Ты чего?.. Никак что подумал такое!.. — он приложил к виску большой палец и сделал известный жест. — Ну, что ты, я в себе, не сомневайся…
Мы направились к ущелью. Со стороны реки Озерной плато обрывается отвесным уступом несколько сот метров высотой и шириной до километра. Ущелье это — вырубленный ледниковым ручьем каньон с крутыми обрывистыми стенами; здесь черно и мрачно, идти вверх по нему, словно на эшафот: висят гигантские карнизы над головой, исполинские натеки льда, будто сталактиты, застыли, по тропе много уступов; одним словом, не очень это было подходящее место для беседы — так я подумал про себя, поднимаясь вслед за Тучей. Он шел легко, только крякал, поскальзываясь на расползавшемся под ногами пихтовом стланике.
— Стой, Емельяныч, — просипел он наконец, тяжело надувая грудь и живот.
«Видать, велика его тайна, раз он потащился в такую даль от лагеря», — подумал я.
Когда, отдышавшись, мы устроились на широкой лужайке, заросшей сухим серым ягелем, он сказал:
— Ну, слушай, все как было, по порядку… Видишь, хотел я заделаться атеистом вроде тебя, а теперь, как вспомню ту ночь — душа горит… в чудо, в ахинею, понимаешь, верить начинаю!.. Это тебе не фунтики — поверить черт-те чему в сорок лет, когда остальную жизнь проведешь нормально, — сказал он и потом произнес вслух несколько подобных мыслей, которые, однако, еще ни о чем не говорили, и, наконец, перешел к рассказу.
— Я был один в тот вечер, я и кляча… чтоб ей! — Она-то, скотина вислоухая, и заварила кашу. Геолог, начальник Садыкин, короче говоря, сам в лагерь к ужину пошел, а меня послал еще за образцами. Накануне мы оставили с ним цельных два вьюка этих каменьев проклятых на гольцах, по правому борту долины если идти. Он у меня мастак в этом роде, даром что научный дохтур, и так уж ногу не волокешь через колоду, а он тебе:
«Ну-ка, Тучка, слетай-ка быстренько». Да уж какой я летун, ты и сам-то должен понимать…
