такое отвратительное тело?.. А Наташа просто делает вид, что смущается. Артистка, не дай бог! Николь Курсель…
Мазнув по темному мокрому окну светом фар, к подъезду подошла машина. По шуму мотора он определил: «Волга» — «скорая». Настораживающе быстро загромыхали в вестибюле шаги. Он встал, подошел к столу и погасил сигарету. В приемный внесли носилки. Врач «скорой» в расстегнутом дождевике поверх халата торопливо бросил:
— Очень тяжелый. Ножевое ранение в грудь…
Вот! Он зашивает раненое сердце атравматичными иглами. Ловко и быстро. И человек спасен… Что-то внутри напряглось у него, натянулось, как струна. Но это был не испуг, это было предчувствие нелегкой операции, предчувствие борьбы.
— Позвоните Васильченко. Пусть идет мыться. Он на обходе во втором этаже… Как ваша фамилия?
Раненый медленно переводит на него взгляд и молчит. Мужчина лет сорока пяти, светлоглазый, светловолосый, спортивного склада. Пульсишко неважный, давление низкое, одышка. А лицо бледное, губы сжаты.
— Как вас зовут?
Отводит взгляд, молчит. Не хочет отвечать или не может? По объективным данным — в сознании. И запаха алкоголя не слышно… Повязка на груди промокла кровью. Пульс под руками становится хуже.
— Больного без обработки — в операционную!
Проходя мимо стола, он увидел документы раненого, взял паспорт и бегло проглядел его. Ох уж эти молчаливые прибалты!.. Поднимаясь по лестнице, и затем — начав мыться, он думал: кто это его и за что? И куда — в сердце или в легкое?..
— Борисовна, скажите Вере Ивановне, чтобы готовилась к наркозу. Дайте вначале вторую щетку, — он смыл с тонких предплечий, покрытых длинными рыжими волосами, мыло. Из зеркала смотрел сосредоточенный мужчина в кокетливо надетом чуть набок колпаке.
— Приехала милиция. Спрашивают, как с больным, — санитарка, которую все называли Борисовной, подала ему блестящим пинцетом щетку. Следя за тем, как она ловко наливала в тазы из большого ведра нашатырь для обработки рук, он вдруг подумал: «Симпатичная. Тоже старая, но худощавая — и все в порядке. Надо обязательно быть худощавым…»
— А где больной?
— Поднимают. Что сказать милиции? Васильченко спрашивает.
— Милиция отодвигается на второй план. А насчет Васильченко узнайте, пожалуйста, почему он застрял.
Наградил его бог помощником! Васильченко, Большая Дубина, раздражающе медлителен. То четыре года не ставили ответственным, а когда приперло — отпускной период! — так подсунули помощником этого рохлю, по складу характера годного только в терапевты или лаборанты…
Когда он вошел в операционную, больной лежал уже на столе. Анестезиологическая сестра Вера Ивановна суетилась у его откинутой на подставку руки, налаживая капельницу. Все время что-то поправляла, бросала по сторонам взгляды, словно боялась: как бы чего не забыть. Старая сестра, опытная; а все равно всегда волнуется…
— Спокойно. Ставьте сразу кровь… Борисовна, выбрейте ему подмышку.
Операционная сестра подала спирт на руки.
— Мне мыться? — в операционную заглянул Васильченко, прикрывая широкой ладонью нос.
— Я надеялся, что ты уже.
— Да там милиция… Я ничего так и не смог выяснить.
— Потом выясним! Мойся, да побыстрее.
Сестра помогла ему надеть стерильный халат.
А в это время Борисовна, брея больному подмышку, удивленно сказала:
— Смотри-ко где наколку сделал!
На внутренней поверхности плеча больного, у подмышки, на белой гладкой коже отчетливо обозначался знак «о».
— Группу крови определять, или переливать нулевку? — спрашивала Вера Ивановна.
Едва не расстерилизовавшись о нее, он шагнул к столу и наклонился над раненым. Жаркая волна хлынула в голову. Сомнений быть не могло.
— Пульс плохой, — донеслось до него. — Определять группу или?..
СС! Молодчик из СС, провалиться ему на этом месте!.. Только им накалывали группу крови, чтобы скорее могла быть оказана помощь, — ценные кадры!..
И сразу все как-то изменилось в операционной. Еще напряженней засверкали хромированные, инструменты, сгустились запахи белья и йода, черными дырами проступили на фоне белых, под масло, стен окна.
— Ставьте нулевку, — как во сне сказал он.
Черт бы побрал всю эту историю! Как к нему на стол попал фашист, откуда?.. И почему именно ему? И что делать?.. Как раз на такой экстренный случай и делали им наколки…
Операционная сестра подала тупфер для обработки кожи. Какая белая тонкая кожа! От нее веет детской непорочностью…
— Куда стать? — Васильченко переминается у стола, как медведь на задних лапах.
— Напротив.
Аккуратная дырочка у соска, и почти не кровит. Наверное, тонкий, длинный нож, стилет?.. Чей?.. Под йодом нежная кожа становится синеватой — горит от йода… Сколько сгорело белой кожи в те годы! Все прочитанное об этом, перемешавшись вдруг, как варево в кипящем котле, неожиданно всплыло в его памяти: горы обгоревших голых трупов, сумки и абажуры из человеческой кожи…
— Спирт! — все идет своим чередом: он смывает излишки йода, чтобы не было ожога.
Он родился в сороковом. Война для него — нескончаемый поток толстых и тонких, хорошо и плохо написанных книг. И еще — кино. И еще — воспоминания отца и редкие встречи его с фронтовыми друзьями, кончающиеся выпивкой и слишком грустными песнями… Да, это еще пометки на историях болезни: ИОВ — инвалид Отечественной войны. Хронические остеомиелиты, ампутационные культи…
— Ну, начнем? — гудит Васильченко, не понимая, почему он стоит неподвижно со скальпелем в руке.
Он кивает и рассекает межреберье.
— Кровь темновата. Пустите частой каплей. — Все идет своим чередом… И неожиданная мысль оглушает его: донорская кровь! Кровь неизвестного товарища вольется в вены эсэсовца!.. И это обычное, будничное слово «товарищ», которое он мысленно произнес даже как-то механически вместо слова «человек», вдруг ярко вспыхивает в его мозгу, как сигнальная лампа большой мощности. — Погодите!..
Все удивленно смотрят на него. Ах ты, черт возьми!.. Что же делать, чего он хочет?..
— Ты чего? — гудит Васильченко.
Тампон на ране медленно промокает, красное пятно расползается, растекается.
— Зажми! Не видишь, сосуд кровоточит!.. — неожиданно зло бросает он Большой Дубине.
— Дай пару зажимов, — просит Васильченко у операционной сестры и недоуменно пожимает толстыми плечами.
— Пустите кровь струей!
Плевральная полость забита сгустками, темной кровью. Большие салфетки, пропитанные ею, одна за другой летят в таз.
— Ставьте кровь, еще! — кричит он. — Не меньше литра!
Нож прошел у самого корня легкого. Повреждены большие сосуды. Из них начинает хлестать так, словно подключили насос. Пережать легочные сосуды, остановить кровотечение… Быстрее!.. Мешает инструмент Васильченко, судорожно прижатый мощной рукой к средостению, — силы много…
— Убери! — рычит он, и инструмент исчезает. Быстрее!.. Так! Теперь все. Почти все. Можно и передохнуть.
— Пульса нет, — голос Веры Ивановны вибрирует.
Он смотрит на бьющееся рядом сердце. Вяло, черт возьми, слабо оно бьется!.. Замерло… Ударило… Еще…
— Адреналин! — тихо и очень внятно говорит он. «Неужели умрет?» — и весь, с головы до пят, покрывается испариной. — Приготовьте систему для внутриартериального!..
У Большой Дубины и операционной
