— Открой, понял, дверцу, не могу я, что-то в жар бросило. К хирургу пойду. У них, поди, сегодня на прием не попадешь, номерков уже нету, а без номерка...
— Это уж точно, без номерка не примут. И очередь...
Андрон, постанывая, вышел из мастерской. Я выглянул в дверь. Вот за углом скрылся.
Пусть попереживает. Не стоит он никакого сочувствия. Бынина вот жалко, погибших Зубаркина и Богохвалова, Софрона. Прекрасные были люди, и не вернуть их...
Радио передавало о наступлении наших войск на юге, на Дону. Я. работал и думал о том, что в последнее время мне все чаще приходилось передвигать флажки на нашей старой карте на запад. Но флажкам еще предстоит долго двигаться по нашей территории: до коричневого кружка с надписью «Берлин» по-прежнему далековато. И все же в один прекрасный день мой флажочек будет воткнут в этот кружок. Вот только когда?
Видел я одного немца на вокзале в Петропавловске, где у меня была пересадка. На лавочке рядом сидели. Ничем от русского не отличался, даже курносый, лицо такое простодушное. На голове что-то вроде Пилотки с ушами, китель и брюки — драп-дерюжное заштопанное сукно, на ногах — ботинки. Я думал, какой-то Ваня деревенский, одежонка немного странная, да мало ли во что сейчас народ одевается? Но вскоре заметил, что в такой одежде там было еще несколько человек, и говор услыхал, по которому определил — фрицы! Настоящие пленные, может, из-под самого Сталинграда!
Удивляло то, что они вот так просто по вокзалу разгуливают и никакой охраны не видно, даже немножко жутко сделалось. Мне казалось, что надо возле каждого поставить нашего бойца с автоматом или, по крайней мере, с винтовкой. Ничего подобного! Прохаживались двое военных возле дверей, а третий за начальником вокзала бегал, мест в вагоне требовал и на фрицев кивал.
Все было так; обыденно, просто, что даже обидно. Ну, раз я рядом с пленным оказался, то мне захотелось знанием немецкого языка блеснуть да и вообще услышать, как живой враг разговаривает. Но все немецкие слова, как назло, в тот момент у меня из головы вылетели, и я понес такую чепуху, что потом самому смешно стало:
— Гутен морген! Зи фарен нах хаус?
По-русски это значит: «С добрым утром! Вы едете домой?›» А при чем тут «гутен морген», если на дворе был как раз вечер, к тому же и козе понятно, что пленных до конца войны никто домой не повезет. Куда их везти, если наши войска еще вовсю с ними бьются?
Немец, однако, сделал вид, что глупости моей не заметил, тоже сказал мне «гутен морген», а потом добавил:
— Найн хаус! Арбайтен! Работать на плен!
Фриц выглядел измученным, совсем не страшный был фриц. Не знаю, что со мной случилось, но я достал из мешка печенюшку и протянул пленному. Он вначале отталкивал ее, опустив глаза, потом все же взял и сказал:
— Данке!
Черт его знает, зачем я ему печенюшку дал. Может, он фашист! Теперь будет меня всю жизнь совесть мучить. Вообще-то он на фашиста не похож, зачуханный такой рядовой фрицик, но кто его знает... Больше с ним поговорить не пришлось, им скомандовали подниматься, наверное, все-таки места выхлопотали,
Я про ту печенюшку матери ничего не говорил, вообще никому не рассказывал, неловко как-то. Пусть бы они скорее все в плен сдавались, лежачих не бьют, это и у мальчишек во всех играх предусмотрено. Только я про этот случай все равно никогда никому, даже Витьке Кротенко, рассказывать не буду.
18. СКОЛЬКО СТОИТ САМОЛЕТ
К февралю я почти в два раза перевыполнил план ремонта, намного обогнав Штаневича. Об этом говорил на общем собрании работников артели сам председатель Максим Петрович Кузнецов. Он стукнул культяшкой по краю трибуны и сказал:
— Вот так и надо всем работать, товарищи, как этот подросток! Мы тоже можем помочь фронту, каждый на своем месте! Неважно, что не танки выпускаем! Не в этом дело! Теперь каждый — солдат!
А однажды меня вызвали в контору и вручили пригласительный билет. На серой оберточной бумаге было напечатано:
Уважаемый товарищ, Николаев Н. Н.!
Вы приглашаетесь на заседание актива, имеющее быть в Томском драматическом театре в день Красной Армии 23 февраля 1943 года, в 11 часов дня.
Оргкомитет.
Вот, назвали меня товарищем, обозначили тремя «Н», об этом, видимо, и мечтал отец, когда передавал матери часы с «Интернационалом». Да только где те часы? А другие такие мне не сделать, это только отец мог. Нет, далеко мне до того, чтобы я всем трем «Н» полностью соответствовал!
В назначенный час я прошел по заснеженной аллее к драматическому театру. Его давно не штукатурили, не белили, вид у него немножко поблекший, но мне сразу же вспомнилось, как в довоенное время мы ходили сюда, как звучала тут музыка, как в опере «Дубровский» дом на сцене горел натуральным огнем, даже в первом ряду жарко было сидеть.
В дверях молодой военный с красной повязкой на рукаве. Я подумал: вдруг не пустит? Мало ли что с пригласительным билетом, подумает, что я его спер где-нибудь или нашел, фотокарточки-то на нем нет! Но он мельком взглянул на мой билет и равнодушно сказал:
— Проходите!
