себе какие-нибудь часы из старья собрать, но все было некогда: старался план выполнить.
Правнучка польского повстанца наклонилась ко мне:
— Мальчик! О чем вы задумались? Уже за резолюцию проголосовали и сейчас в буфете будут галеты продавать, по двести граммов каждому.
Но в буфет я не пошел, из театра направился прямо в мастерскую. Сел за верстак, с хорошим настроением взялся за ремонт. Вскоре Штаневич из больницы пришел. Рука у него давно зажила, но он все в больницу ходит, требует, чтобы руку облучали, мазали мазями, он, мол, часовщик, у него пальцы должны иметь особую чувствительность.
Я был под впечатлением митинга, стал о нем рассказывать Штаневичу. Он слушал-слушал и заявил:
— Все это, понял, хорошо. На актив тебя, понял, послали — замечательно! А что ты в передовиках ходишь, а сам, понял, клиентам часы ломаешь, настроение портишь — это плохо!
Я опешил:
— Вы факты приведите: когда, какие клиенты на меня обижались?
Штаневич прищурился:
— Часы деревянные кто ремонтировал? Во время твоего отпуска старушка раз десять приходила. Интеллигентная, понял, старая женщина, ходить ей тяжело, а она такую даль из-за тебя... Часы у нее после твоего ремонта бьют как попало... Передовик, понял, нашелся!..
Я сложил инструменты в фанерный чемоданчик и побежал на Воскресенский Взвоз. Мороз жег уши, ресницы у меня закуржавели, но я ничего не замечал. Что же там в этих часах случилось? Ведь я все правильно сделал, рычаг новый выточил, отрегулировал его хорошо, часы били правильно. Да, неудобно перед Ариадной Амнеподистовной. Но я ведь не знал, что она приходила, а Штаневич до сегодняшнего дня ничего не говорил.
Мне пришлось долго колотить львиной лапой по львиной голове. Аридна Амнеподистовна что-то не выходила. Может, спать легла? Но тут заскрипела лестница, слышно было, что кто-то спускался. Открыл мне незнакомый человек.
Подозрительно осмотрел меня и спросил:
— Чего тебе?
— Ариадну Амнепсдистовну надо. Старушка тут жила.
— Умерла она,— сказал незнакомец, — с месяц, пожалуй, как умерла. Теперь мы тут живем... А ты что, родственник ей?
— Нет, — ответил я машинально, — знакомый.
Не по-себе мне стало. Как же так? Я старался хорошо отремонтировать часы, а вышло так, что Ариадна Амнеподистовна перед смертью недобрым словом меня вспоминала. Эти часы неправильно били, и она, наверное, плохо обо мне думала. И с этой мыслью так и ушла в могилу. И исправить теперь ничего нельзя. Она мне Мопассана подарила, а я... Не удосужился зайти, проверить свою работу...
Мужчина посмотрел на меня, сказал:
— Да ты озяб вроде, хоть и февраль, а холода. Зайди, погрейся.
Я поднялся за ним по лестнице. Да, февраль... Вспомнилась открытка, на которой южный февраль изображен, вспомнилось, как мы с Витькой чаем у Ариадны Амнеподистовны угощались. Эх! Ничего вернуть нельзя! Нельзя ничего исправить...
Из старушкиной мебели в квартире не осталось ничего.
Не было книг, альбома с открытками, не было деревянных часов.
Новый хозяин квартиры оказался картонажником. Он поставил мне стул возле печки, а я все глазами часы искал. Может, в кладовку вынесли? Мне хотелось узнать, в чем же причина плохого боя? Может, пустяк какой? Я спросил картонажника: -
— А мебель старушкина где? Какие-нибудь родственники забрали? Книг у нее много было...
— Нет у нее ни одного родственника, очень древняя старушка была, всех пережила, никого не осталось. Последний, как говорится, из могикан...
— Куда же мебель делась, книги?
Картонажник сказал, что книги она завещала городской библиотеке.
— А мебель? — не унимался я.
Мужчина смущенно покашлял и объяснил, что мебель была древняя, вся жучком источенная, ее он помаленьку изрубил на дрова.
— А часы? Были тут у нее часы такие старинные, в завитушках, с боем?! Неужели тоже — на дрова?
Картонажник успокоительно сказал:
— Нет, зачем же? Разве мы не понимаем? Вещь все-таки.
Конечно, часы были тоже негодные, они били у нее по-сумасшедшему, надо час пробить, они бьют десять, надо двенадцать пробить, а они бьют три... Я жене велел их на толкучке на продукты сменять... Почти задаром отдала, за стакан крахмала...
Вышел я из этой квартиры, как оглушенный. Эх, мастер!
Мастер, называется! Может, наладь я Ариадне Амнеподистовне часы по-настоящему, она бы еще пожила. А так... часы эти ее расстраивали, спать не давали. И в чем причина плохого боя — теперь уже установить нельзя. Часов нет.
Я шел, сам не знаю куда, а потом вдруг обнаружил, что ноги сами несут меня к городской библиотеке. Не обманул ли картонажник? Может, он и книги на топливо пустил?
Вошел я в библиотеку. Там хотя холодновато, но чистота, порядок. Книжки ровными рядами по полкам выстроены. Тишина. Вон — старые книги, с золотым тиснением. Взял я с полки одну, раскрыл — так и есть!
