тонкой радиотехнической работе, задавая попутно придуманные вопросы, чтобы заполнить неудобную тишину. Его первоначальное многословие как будто убавилось либо безо всякой причины, либо его теперь перевесили значительные по какому-то поводу раздумья.
— Бабы моей что-то долго нет, — задумчиво высказался Петька, поглядев в окно, где емко загустела теперь подкрашенная розовым синева, и крепко вмял папиросу в обрезок медной гильзы. — Видать, за мальцом пошла. Или в ма́газин…
Вздохнув, он сошел с табуретки и, побродив по комнате, уселся на диван.
— Бабы-то они редко чего в технике понимают… Сегодня будто яйца завезли и хека. У нас, слышь, в прошлом годе по осени даже ром склевали «Негру», а раньше того водку выпили приезжие да студенты. Шефы, значит… Здоровы они пить, а вроде бы и хлипкий народ, а тоже! — добавил он не то с укором, не то уважительно.
Шмырев отыскал несложный дефект в запыленных недрах фанерного ящика и попросил паяльник.
Петька на это сразу откликнулся, оживая поспешной радостью, и загремел в коридорчике железом.
Шмырев, ожидая, посмотрел фотографии под «Тремя богатырями», где из праздного любопытства узнавал Петьку среди разных прочих лиц.
Шмырев наконец получил паяльник каких-то редких, стародавних форм, напоминающий небольшой утюг, работавший к тому же не электричеством, а прямым нагревом.
Шмырев бегал на кухню, где они с Петькой, веселясь, совместно подогревали паяльник, получая тем самым пищу для разных шутейных разговоров, и кое-как, с дымком и прибаутками, запаяли нужное место.
Приемничек ожил и засветился, запрудив комнату веселящим посвистом и бульканьем. Петька припал ухом к нему, как будто ему было слабо слышно, самозабвенно крутил ручку и удовлетворенно хмыкал, вслушиваясь в музыкальные обрывки и дальние незнакомые голоса.
— Во, — сказал Петька торжественно, отойдя на некоторое необходимое для обзора расстояние. — Это, брат, техника. Это тебе не хвост собачий: тут понимать надо, — вразумлял Петька вроде недопонимающего Шмырева. — Тут знать надо, по какой жиле какой крепости ток текет и каково он падает на сопротивлениях, — заключил он и тишком покосился на Шмырева — узнать, правильно ли он все излагает.
Шмырев опровергать не стал, а сел на стул и посмотрел в окно, где в темнеющую глубину дороги уходили редкие машины, подрагивая на задках красными ускользающими огнями.
— Ну ладно, пойду я. — Шмырев вздохнул, устало ощутив, что все это уже когда-то было с ним; будто на этом стуле отсидел он полжизни, отразившись в жизни чужой.
— …Да ну ты чего это, парень?! Ты эт, Сашка, чего?.. — замахал Петька руками и в растерянности потянул съехавший напрочь носок. Всерьез, вероятно, убоявшись такого оборота событий, он даже переместился к двери. — Ты это… не надо так, — смягченно укорял Петька, перехватив на дыхании свой испуг. — Вот зашел только что и, видали его, — пошел… Ты там чего, бабки Прасковьи своей не видел? Или жены?.. К вечеру в аккурат и свидишься, — закончил Петька, торжествуя, и с лукавой игрою глаз выудил из буфета бутылку водки, довольно щурясь через нее на свет и усугубляя значимость момента.
Шмырев помялся, но как-то обмяк, не желая противиться неизбежному, и, повздыхав, остался: ко всему хотелось есть.
— Тут скоро баба моя придет, мальца мово посмотришь… Картошечки организуем, — доверительно сообщил Петька, как бы нарочно или случайно совпадая с робкими шмыревскими надеждами. — Тут, брат, такое дело: не каждый день бывает, а обмыть тоже, конечно, надо, — итожил Петька, напирая на законную святость обряда.
Погремев стаканами на кухне, он возвратился с надлежащей посудой и банкою грибов.
Прочнее укрепясь на табурете, Петька сделал почин за торжество текущей техники, смакуя по-деревенски и соблюдая нужную обстоятельность.
Шмырев покорно поддержал раз и другой, деликатно внюхиваясь в корочку от хлебного кирпича и по ходу дела даже поддакнув по какому-то поводу. В паузах между тостами раскручивался доверительный разговор.
— Вот, вроде как квартера. — Петька громко разломил огурец, озираясь по комнате и словно чему-то не доверяя. — Ванна там, сортир… — вяло перечислял он, убеждаясь в удобствах перед посторонним. — Это конешно: на двор бегать не надо и задницу, допустим, не застудишь…
Шмырев сидел с грибком на вилке, благосклонно вникая в Петькину речь и прислушиваясь заодно к собственным возникавшим по этому поводу соображениям.
— …Чего же, это правильно. Все так: прибавка благосостояния и стирание граней города и деревни, — продолжал Петька, между делом заботясь о порожних стаканах. — Мы тебя, говорят, Петр Федякин, за показатели двинули и предоставили квартеру с конфортом. Ты у нас, мол, как передовой, должон вовремя отдыхать на фоне городских удобств и, все это осознав, прибавить успехов в дальнейшем труде. Ну это, допустим, ладно: все правильные слова. — Петька поерзал на табурете, будто было ему неудобно сидеть или в чем-то он имел осторожное сомнение. — Будь, Александр, — сказал Федякин, торжественно и кратко расставляя слова, надеясь на серьезную отзывчивость нешуточному разговору. — Вот я размышляю: а на кой мне показатели эти самые повышать, ежели у меня, допустим, напарник — Генка Морозов — в нынешнюю запарку, в самую косовицу, малодушно ушел в запой?.. Или в прошлом годе: то же самое. «У меня, говорит, такая насущная болезнь. И тут, мол, медицина наотмашь бессильна. У меня трактор стоит, потому как на нем более некому работать. Пускай, говорит, там пока шефы поломаются и ручками покамест бурачок подергают. Чтоб служба, значит, медом не казалась. Им за это по городам деньги платят. Умаются — меньше выпьют. А то пущай бы с собой и привозили…»
На такой резон ему, конечно, мало кто мог чего возразить. И бригадир Вовка Малышев не возражал, чтоб не тратить даром нервов, и ушел в совхоз Дзержинского, ссылаясь на нашу тут беспросветную отсталость. Или зазноба у него там, говорят, была — я не знаю… — Тут Петька посерьезнел, влажнея глазами — то ли от лука, головкой которого он аппетитно хрустел, то ли от наступившей сентиментальности положения. Он круто опрокинул стакан, дернув кадыком.
Шмырев отпил, не чувствуя вкуса водки, и налег на грибную закуску, без стеснительности уже утоляя вскрывшийся голод и благодушнее заглядывая в отплывающее Петькино лицо.
— …Нутоть, а Генка Морозов, между прочим, в соседнем доме живет. — Петька, покривившись, махнул рукой куда-то в стену, ненароком сшибив под стол хлебные крошки. Шмырев, туго подвигаясь в памяти, едва припомнил еще один такой дом-близнец, установленный где-то неподалеку. — …У него баба, видишь ли, доярка, в передовых, и, стало быть, Генке попутно слава и почет, и туда же: дом с городским конфортом… — Петька, округляясь глазами, немигающе уставился куда-то поверх шмыревского плеча, печалясь невысказанным каким-то ревнивым сожалением. — Ну, да пес с ним, — распорядился Федякин, оживая на оставленном в бутылке. — Это
