то и дело прижимая ладонь к затылку, разламывавшемуся от боли, Сарьян шел, ничего не видя перед собой. Из-под ног летела жидкая грязь. За мутной стеной ливня, за раскатами грома, за ослепляющими белыми вспышками молний осталась Минсылу… «Я не хочу кривить душой, люблю, люблю тебя по-прежнему. И все эта война. Я не виню тебя. Будь проклята война!..»
Нет, дело не только в Дание. То был страх. Боязнь за себя, за нее, постыдная неуверенность в прочности выстраданных чувств. Она верит и не верит. Нет, нет, разговор еще не окончен! Сарьян перешагнул последнюю лужу, вбежал к себе на крыльцо, отряхнулся — вода текла с него ручьями. «Отряхиваюсь, как беркут на скале…» — мелькнула мысль. Он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, руки у него тряслись…
— Ой, сынок, ты промок насквозь, — всплеснула руками мать, увидев входящего Сарьяна. — Скорей раздевайся.
А у Сарьяна радостно блестели глаза. Он обнял мать, подмял ее, закружил по комнате.
— Нашлась, мама! Нашлась!
— Кто нашлась?
— Минсылу… моя Минсылу!
— Ой, неужели?
— Я видел ее, разговаривал… Они переехали в Уфу из Средней Азии.
Ночь прошла в бессоннице. Он все время думал о ней, о Минсылу.
На другое утро, встав с постели, подошел к окну. Сияло солнце, влажная земля дымилась… «А может, она права? Ведь сколько времени не видели друг друга. Время меняет людей, меняет их чувства. А может быть, просто она встревожена? Она же не знает наших отношений с Данией. А я ничего не смог, не успел сказать ей… Она и рта не давала открыть. Нет, я должен ее увидеть еще раз!.. Сейчас. Сегодня…»
2
Он издали увидел ее. Она стояла у калитки, придерживая ворот синего плаща. На голове белый вязаный берет, на ногах простые черные туфли. Сарьян нетерпеливо крикнул, устремляясь к ней:
— Минсылу!
— Я чувствовала… знала, что придешь! — Она через силу улыбнулась, шагнула к нему. Он привлек ее к себе, она послушно прижалась к нему.
— Чего только не передумал за ночь!.. Голова раскалывается… Нам надо обязательно поговорить, Минсылу.
— Что ж мы стоим? Может, зайдем ко мне?
— Там не удастся как следует поговорить…
Широко распахнутые голубые глаза вопросительно глядели на Сарьяна.
Эти глаза… Любимые, зовущие, на свет их он шел через огонь атак, через боль и разочарования, они чудились ему в смертном бреду. Только не было в них сейчас того знакомого безмятежного, счастливого выражения. Окаймленные легкой тенью, они ждали, требовали ответа. Казалось, они говорили: «Зачем ты пришел? Оправдываться? Или потому, что все-таки любишь?»
Сарьян взял ее за локоть. Они медленно пошли по тротуару. Помолчав некоторое время, Сарьян повернулся к ней и спросил:
— Когда же я тебя вот так провожал? Помню, тоже шли медленно, то и дело останавливались…
— Ты провожал меня на поезд. Весной сорок третьего. Падал снег, беззвучный, пушистый.
— Да-да… А почему ты тогда не осталась в Уфе?
— И ты всерьез это спрашиваешь?
— А как же! И в боях, и когда ранили меня, все время думал о тебе. Куда только не писал! Везде, где можно, искал. А ты говоришь…
Они дошли до конца улицы… Как давно ей хотелось услышать эти слова. Слова, от которых сладко сжимается сердце. Она перевела взгляд на поросшую лесом гору на берегу Каридели[25]. И грустно произнесла:
— А теперь между нами пропасть…
— Ты о Дание…
— Она тоже человек… — Минсылу осторожно освободила руку и поправила волосы. — Я же вижу ваши отношения…
— Ах, если бы т-ты знала… — Сарьян крепко прижал ее локоть. — Она очень хорошая. В тот день, когда я тебя проводил на поезд, она встретилась мне. Спросила о тебе, кто ты? Посмеялся я, говорю, твоя будущая сноха. И сейчас ведь это она сказала мне, что видела тебя на вокзале. Я чуть с ума не сошел! После стольких поисков, когда вся надежда пропала… Не скрою, наверно, она все-таки любит меня. Но ведь у меня есть ты… Единственная!..
Минсылу не ответила. У Сарьяна пересохло во рту. Он повернул ее к себе, заглядывая в глаза.
— Почему ты молчишь?
— Сарьян, я… я чиста перед тобой. Но…
— Говори все, Минсылу. Или не доверяешь?
— Я верю, верю, но тут… — она положила руку на грудь, — тут неспокойно. Мне до сих пор наша встреча кажется сном. Кажется, отвернусь на миг, и снова тебя не будет…
Сарьян шел молча, глядя себе под ноги. Он начал понимать ее осторожность, боязнь расплескать прошлое, ошибиться. Она не только заново привыкала к нему, но и как бы прислушивалась сама к себе.
— Сарьян, милый… — мягко сказала она. — Пойми меня правильно… Не будем спешить. Не торопи меня. Ведь сколько ждали этой встречи…
У обоих было чувство, будто их счастливое и горькое прошлое и сближает, и одновременно отталкивает их друг от друга. С высоты прошедших лет оба рассматривали себя как бы со стороны. Как поется в песне, «закону лет подчинена, любовь для нас уже не пламя»? Нет, силу первого чистого чувства проверило время. И оно же, это время, должно окончательно все поставить на место.
Был чудный солнечный день. Они, вдоволь побродив недалеко от дома Минсылу, вновь оказались возле их калитки. Но домой заходить не стали. Сарьян, понаблюдав с минуту, как под стрехой мило воркуют голуби, окликнул Магиру-апай, которая усердно хлопотала в саду:
— Магира-апай!
Мать Минсылу с тревогой наблюдала за ними. У нее сжималось сердце от боли за свою дочь. Она хотела ей только одного — счастья. Но внешне она не выказывала никаких примет и потому вроде бы небрежно повернулась.
— Ау-у… Кто там? А-а… это вы… Заходите, заходите!
— Мы не будем заходить, Магира-апай, — сказал Сарьян и решительно предложил: — Идемте, пожалуйста, к нам. Мама очень обрадуется.
— Как же так, Сарьян?! — Она удивленно приподняла брови, — Вы ж, наверное, проголодались? У меня все готово…
— Пообедаем у нас, все вместе. Заодно посмотрите, где мы живем. Так ведь, Минсылу?
Да, сейчас можно было идти смело. Самое главное было сказано, и у обоих немного полегчало на сердце. Поэтому Минсылу, довольная, кивнула головой. Ее доверительный взгляд тут же перекинулся и на мать. Она, казалось, только и ждала этого, облегченно вздохнула и стала быстро собираться.
— Ладно, так и быть, идем…
Мать Минсылу, пополневшая с годами, все еще красивая, без глубоких морщин на лице женщина не заставила их ждать себя. Наскоро умывшись, надела поверх своего нарядного платья синий плащ, повязала на голову шерстяной платок, и они, вскоре сев на трамвай, поехали к Залифе-апай.
Мать же Сарьяна,
