тут узнала ее. И растерялась, чувствуя, как кровь приливает к щекам, замолчала.
Минсылу впервые близко видела ту, которую провожал ее Сарьян. Да, она красивая. И молода. В такую, конечно, трудно не влюбиться. Минсылу пересилила себя:
— Я бы хотела видеть Сарьяна Мирхалитова.
— Сарьяна?.. — машинально повторила Дания. — Мирхалитова? Вы…
— Я Минсылу… Его…
А Дания не могла прийти в себя от неожиданности. Все происходившее казалось ей подстроенной кем-то шуткой. А, собственно, почему она удивляется? Рано или поздно это все равно должно было случиться.
— Да, да… Конечно… — прошептала она. — Я о вас много слышала, даже видела издали. Давайте познакомимся.
В приемной кроме них никого не было. Они протянули друг другу руки. Скованность первых минут прошла, но в глазах у обеих была настороженность и тревога.
— Скажите, пожалуйста, почему от вас не было писем? — осторожно спросила Дания.
— Не писала… Так уж получилось. Хотя в глубине души я не верила в его смерть. Конечно, сама виновата… — Минсылу опустила голову.
Дания осторожно прикоснулась к ее плечу и тихо проговорила:
— Я знаю, что вы очень любили… любите друг друга… Желаю вам счастья…
Ей хотелось сказать что-то еще. Но внезапно пересохли губы, глаза заволокло туманом. Минсылу взглянула на нее, и ей все стало ясно. Бедная девочка! Было видно, что она любит, любит сильно и преданно. Еще желает счастья ей. Минсылу охватила горечь. И здесь, кажется, она безнадежно опоздала…
— Я тоже видела вас. Правда, один раз, недавно, когда вы шли с Сарьяном. Я понимаю, жизнь есть жизнь. А Сарьян заслуживает вашей любви. Ну, а я… До свидания…
Минсылу, сообщив ей свой адрес, опустошенная, разбитая, еле сдерживая подступающие к глазам слезы, спустилась вниз по лестнице и вышла на улицу.
А Дания некоторое время сидела неподвижно, не в силах взяться за работу. И потом, набросив на голову платок, торопливо побежала к автобусной остановке…
9
Минсылу в этот день не хотелось возвращаться домой. Она долго стояла у забора. Сверху свешивались тяжелые ветви созревающих антоновских яблок. От них шел приятный аромат.
Воздух свежел. Осень в этом году подкралась тихо и незаметно. Скворцы, собираясь в стаи, днями летали над городом, готовясь к отлету. Вот уже потянулись на юг первые цепочки журавлей, в небе звучали их тоскливые крики.
Их крики больно отдавались в сердце, как прощальный привет памяти. Из темной высокой синевы лилась их печальная песня, и люди, остановившись, долго глядели вслед дальнему косяку.
Отчетливо рисуясь на фоне нижней кромки облачков, торжественно и плавно плыли остроклювые птицы. И вожак, летевший впереди треугольника, время от времени издавал торжествующе-призывные крики:
— Тор-ройк!..
И тотчас же радостным многоголосьем отзывались летящие за ним:
— Тор-ройк!..
— Прощайте, журавли! Ждем вас, окрепших и сильных, весной в родные края!..
Минсылу стояла запрокинув голову… Привыкшая после долгого ожидания сдерживать свои чувства, сжимавшая сердце в кулак, она почувствовала, что сейчас не в силах удержаться, что слезы застилают глаза. Огляделась, не видят ли прохожие.
А наверху, под облаками, плыли все новые и новые стаи…
Глава двадцать четвертая
1
Рано утром Сарьян, как обычно, вышел на улицу. Старик дворник, увидев его, рассмеялся:
— Добрые люди спят по утрам, ведь на отдых сюда приехали. Это только петухи у нас так рано просыпаются…
Сарьян ответил на шутку, подошел к нему. И пока тот, вытащив кисет, начал готовиться к обстоятельному разговору о житье-бытье, Сарьян взял у него метлу с длинным черенком и, весело улыбаясь, стал размашисто мести асфальт.
«Лишь дворники шагают по планете»… — вспомнилось ему. Метла мерно двигалась из стороны в сторону, сметая желтые и багряные листья, первые слезы осеннего увядания. Он огляделся. Листья ковром устилали асфальт. Падая, они раскачивались на невидимых волнах и мягко ложились на землю. Где он видел эти лапчатые добрые листья? Ах, да, на платье Минсылу, когда она бежала по березняку Кайынлыкула в тот далекий день…
Дворник удивленно смотрел на странного парня. Нашел себе занятие! «Городской, руки соскучились», — решил он; окликнул Сарьяна, но тот не расслышал его и продолжал махать метлой.
Шуршат листья. Потемневший под ними асфальт сохранял строгие очертания. Кое-где встречались вдавленные следы каблуков, Жарким было лето в этом году…
«Любопытно… — думал Сарьян. — Скоро взойдет солнце, и вот этот влажный рисунок листьев исчезнет. А эти, накрепко вчеканенные следы каблуков останутся, пока цел сам асфальт. Не так ли и память остается в тебе, пока ты жив?»
Увлекшись, он не заметил, как асфальтовая дорожка подошла к концу. Сзади послышался довольный голос дворника:
— Спасибо, сынок! Размялся немного?
Сарьян отдал метлу деду и огляделся. Кругом стояла чуть напряженная тишина, готовая взорваться утренними первыми звуками.
И вот, разрывая надвое далекую черную скалу, поросшую лесом, торжественно поднялся над ними край оранжево-красного солнца. Яркий сноп слепящего света вырвался из-за горной гряды и рассыпался по небу ослепляющими полыхающими лучами.
Взмыли ввысь с торжествующим криком птичьи стаи. Сарьян, пораженный ярким буйством рассвета, неожиданно для себя воскликнул:
— О-о, красотища-то какая!..
А солнце поднималось все выше и выше, меняя свой цвет. Вспыхнули рубиновым огнем листья, засверкала покрытая росой трава.
Удивительный край! Напоенные запахом цветов поляны и густые леса, задумчивые речные заводи с белоснежными восковыми лилиями, раскинувшийся на огромном взгорье большой город, не отделимая часть седого Урала… Шестнадцатый век. Именно здесь слово на вечную дружбу, данное друг другу русскими и башкирцами, вызвало к жизни прочные форпосты, о которые обломали себе зубы многие ханы. Стоят могучие дубы, безмолвные свидетели тех кровавых времен. Слышали они на своем веку и грохот ядер пугачевских пушек, и ржанье конницы Салавата, и гибельный свист стрел…
Здесь, на древнем плато, дважды был великий Ленин, оглядывал необозримые дали, открывающиеся отсюда. В здешних кузницах ковали революционеры свое оружие. Отсюда возгорелось пламя «Искры», здесь навечно в памяти людей остались имена Цюрупы и Якутова, Крупской и Худайбердина, Свидерского и Нуриманова.
Здесь свято хранится нетленная память о Ленине, здесь победно развевалась белая бурка Чапая, а старожилы помнят поступь героических полков Фрунзе. Огненной вехой остался в памяти Гашека, автора бессмертного «Швейка», этот город.
Было время, когда отсюда вели в далекие уголки России лишь три дороги. А теперь? Не счесть дорог, незримо тянущихся во все концы света. Гремят по всей стране дизельные моторы, которые Сарьян с товарищами звал ласково «движками». Где-то вспарывают земную твердь буровые, к которым вложена и частица их труда…
Освободившись от дум, Сарьян свободно вздохнул и внимательно пригляделся к одной росинке, застывшей на стебле былинки, и
