Или еще она решала устроить сеанс подробного рассматривания. Сначала полагалось очиститься, принять ванну, это неотъемлемая часть ритуала, но, внимание, тут она давала себе честное благородное слово не рассказывать себе в ванной о сегодняшнем вечере, иначе она там засидится и ритуал будет отложен. Скорей в ванну и потом — скорей к нему, скорее на сеанс рассматривания. Прыгая на одной ножке — так она была счастлива, — она мчалась в ванную комнату. Перед ванной, которая все никак не могла наполниться, она во весь голос распевала пасхальный гимн:
Душа моя верит,
Гордится и славит:
Грядет божественный царь.
После ванны она проводила тот же церемониал, что и перед праздником рассказов: закрывала ставни, задергивала занавески, зажигала лампу у изголовья, затыкала уши восковыми шариками. Теперь внешняя жизнь больше не существовала, можно было осуществлять ритуал. Разложив на кровати фотографии, но лицом вниз, чтобы случайно не увидеть их раньше времени, она ложилась на кровать, выбирала свою любимую, он на пляже, на теплом песочке, накрывала ее ладонью, и начинался праздник рассматривания. Сначала — только босые стопы. Красивые, конечно, но это не так уж безумно интересно. Ее рука немного сдвигалась, открывая голые ноги. Это уже лучше, уже гораздо лучше. Теперь двигаться дальше? Нет, не сразу, нужно подождать до тех пор, когда будет уже невтерпеж. И вот понемножку ее рука перемещается, потихонечку открывая почти всю фотографию, и ее охватывает умиротворение. Это он, он, которого она ждет сегодня вечером. О, это лицо, теперь она открывает лицо, ее самый любимый момент, это лицо, ее сладкая мука. Внимание, не следует глядеть слишком долго: перестаешь чувствовать так остро. Да, лицо — все же самое важное, хотя и остальное тоже, даже это, ну да. Только он, он весь целиком, он весь — ее религия.
Она сбрасывала пеньюар, смотрела по очереди на своего обнаженного мужчину и на обнаженную женщину своего мужчины. О, Соль, будь же здесь, вздыхала она и затихала, задумавшись о сегодняшнем вечере, о том, как он придет, как сольются их губы. Но она не забывала при этом, не хотела забыть, что его она любит больше всего на свете, его походку, его взгляд. А потом происходило то, что должно произойти между мужчиной и женщиной, о, сладкая тяжесть, о, он, ее мужчина. Она раскрывала влажные губы, закрывала глаза и сжимала колени.
Ожидание — какое наслаждение. После ванны и завтрака, о, чудо мечтать о нем, лежа на газоне и завернувшись в покрывало, или ложиться на живот, опустив лицо в траву, уткнувшись носом во влажную землю, чудо — вспоминать его голос, его глаза и зубы, о, чудо напевать, выпучив глаза, изображать еще большую дурочку, чем на самом деле, чтобы глубже почувствовать себя растением и сродниться с травой, с ее свежим запахом, чудо — рассказывать себе о приходе любимого, рассказывать в лицах, как театральную пьесу, что он скажет ей, что она скажет ему. По сути, думала она, самое лучшее — это когда он еще не пришел, когда только должен прийти и я жду его, а еще когда он только что ушел и я его вспоминаю. Внезапно она вскакивала, бежала в сад, изнемогая от счастья, испуская протяжный крик счастья. Или перепрыгивала через живую изгородь из роз. Солаль! — кричала эта сумасшедшая при каждом прыжке.
Иногда по утрам, когда она была поглощена каким-нибудь занятием, свойственным одиночеству: собирала грибы или землянику, шила, читала скучную философскую книжку — надо же для него повышать свой культурный уровень, со стыдом и интересом листала светскую хронику или гороскопы в женском журнале, — она ловила себя на том, что нежно шепчет два слова, невольно, даже не думая о нем в этот момент. Любовь моя, шептала она. Видите, мой дорогой, обращалась она тогда к отсутствующему собеседнику, видите, даже когда я о вас не думаю, что-то во мне думает о вас.
Потом она возвращалась, примеряла платья, чтобы выбрать, какое надеть сегодня вечером, смотрелась в зеркало, радовалась мысли, что сегодня он будет ею любоваться, принимала восхитительные позы, представляя себе, что она — это он, и он смотрит на нее, пытаясь угадать, что же на самом деле он подумает об этом платье. Скажите, вы любите меня? — спрашивала она перед зеркалом, состроив прелестную гримаску — увы, растраченную напрасно. Или же она писала ему без всякого повода, просто желая быть вместе с ним, чтобы заниматься им, чтобы говорить ему изысканные, тонкие, умные фразы и ощущать его восхищение. Она отправляла письмо срочной почтой или же ехала на такси во Дворец и передавала его швейцару. Это очень срочно, говорила она швейцару.
Или еще, охваченная неистовым желанием слышать его, она звонила ему, как следует откашлявшись и прочистив горло, а также отрепетировав некоторые важные серебристые переливы, спрашивала его нежным, мелодичным голосом, по-английски, любит ли он ее, по — английски — из-за домработницы, которая могла подслушивать. Затем, по-прежнему по-английски, ангельским голоском, она бесполезно напоминала ему, что ждет его сегодня, в девять часов, спрашивала, не может ли он захватить ту фотографию, где он на лошади, и еще одолжить ей эту орденскую ленту, она такая хорошенькая, сенкс оуфулли, потом она сообщала ему, что любит его, и снова спрашивала, любит ли он ее, и затем, получив утвердительный ответ, она дарила микрофону телефонной трубки радостную рождественскую улыбку. Закончив разговор, она опускала трубку на рычаг, ее левая рука все еще теребила прядь волос, как в детстве, когда она, смущенная девочка, должна была ответить что-то взрослому. Отпустив наконец прядь и ощутив, как волнение оставляет ее, она опять улыбалась. Да, она хорошо держалась, не хрипела, не робела. Да, да, ему понравилось! Просто шикарно!
Однажды, в воскресенье, когда она звонила ему в «Ритц», голос ее внезапно охрип; она не осмелилась прочистить горло, чтобы голос вновь стал чистым и ясным, поскольку боялась осквернить себя столь вульгарным звуком, вдруг он тогда будет меньше любить ее. Не колеблясь ни минуты, она бросила трубку, как следует прочистила горло, откашливаясь в течение целой минуты, произнесла несколько слов, чтобы убедиться, что ее голос по-прежнему прекрасен, перезвонила и, храбро объяснив, что их разъединили, спросила его, смотрел ли он на ее фотографию, когда проснулся, спросила, во что он одет, ах, в халате, а в каком? А он ее любит? Спасибо, ох, спасибо, я тоже очень сильно, и знаете, любимый, я тут ходила в церковь, чтобы подумать о вас, в католическую церковь, потому что там легче сосредоточиться. Скажите, вы хотели бы, чтобы я сегодня надела румынское платье или то, из шелка-сырца? Румынское? Очень хорошо. Если только вы предпочтете то красное, что вам понравилось. Нет, все же румынское? Вы уверены? Оно вам не надоело? Ну хорошо, пусть будет румынское. Скажи, ты меня любишь?
