Когда очередной день обучения подходил к концу, мы сравнивали записи.
— Ну-ка, Раймунд, прочти! — говорил Ойле.
— Семь часов пятнадцать минут, занятие позиции на улице Вильгельма Пика в районе дома номер двести четыре.
— Клаус?
— Семь часов пятнадцать минут: дежурство с целью наблюдения за Гарпуном. Расположение: автостоянка на улице Вильгельма Пика перед домом номер двести четыре.
— Очень хорошо! Точная формулировка: дежурство с целью наблюдения за Гарпуном. Раймунд, в твоих писюльках нет смысла! Что значит «занятие позиции»? За чем ты наблюдаешь? За закатом солнца?
— За Гарпуном.
— Мотай на ус, Раймунд, мотай! Дальше.
— Десять часов сорок минут: Гарпун выходит из дома в сопровождении женщины, около тридцати пяти, плоскогрудая, ха-ха-ха…
И это первая запись после трех с половиной часов наблюдения. Да он целый день ждал, чтобы отпустить эту шуточку. И откуда такая дилетантская формулировка. Агенту «штази» ее не припишешь, во всяком случае, настоящему.
— Раймунд, не смейся так гадко! Дальше!
— …плоскогрудая, синие джинсы…
— Плоскогрудая! Сдалось тебе эта плоскогрудая! У нас тут не конкурс красоты! Если тебе так важно сообщить товарищам, что особа плоскогрудая, назови ее условно: Плоскодонка, или Доска. Раймунд, в последний раз предупреждаю, кончай так гадко смеяться! Мы здесь не в театре сатиры! Или захотелось провести опись гарпуньего мусорного ведра? Поглядим, кто тогда похихикает! Ты не первый счастливчик, кому придется выделывать кругаля на помойке!
Раймунд перевел дух.
— Значит, женщина, лет тридцати пяти, блю джинс, пальто цвета умбра…
— Ох уж мне эти цвета! У тебя с цветами сущая катастрофа! И что за «плютжинс», тут тебе, понимаешь, не Америка. Это называется брюки из синего тика. И пальто не цвета умбра, а цвета охры.
— Нет, умбра.
— Мы здесь не в Доме моды! Для служебного пользования в наше распоряжение предоставлен каталог из тридцати девяти стандартных цветов. Всего вы, разумеется, еще не можете знать. Умбры не существует! Этот цвет называется охра! Каким вы будете пользоваться ради своего личного удовольствия — ваше дело. — Ойле прикурил. — Если вы намерены, так сказать, стравливать товарищей на почве совершенно утопических цветов, у нас воцарится безнадежная неразбериха. Поясню на примере, всегда нужно пояснять на примере, так нас учили на курсах психологической беседы. Итак, представим, что вам поручено составить психологический портрет футбольной команды, допустим, «Баварии», поскольку им придется играть на еврокубок с парнями из ГДР. Понятное дело — потребуется тренировочные штаны противника, но заполучить его возможно только при условии, если цвет указан точно по каталогу. А ежели каждый будет рядить по-своему, то посеет среди товарищей настоящую смуту.
— Но для чего нам треники «Баварии»? — спросил Раймунд.
— Ну, положим… положим, для запасных игроков.
— Запасных?
— Да, тех, кто выходит на замену. Мы выпускаем на поле нашего человека в форме «Баварии», баварцы его не узнают… Хм, наверно, не самый удачный пример, но ты понимаешь, что я имею в виду, — пошел на попятный Ойле.
— Да и вообще, чего за ними следить, включил телевизор — и порядок, — заметил Раймунд.
— Вот именно этого я бы не советовал, — вставил я, улучив момент заработать лишние очки. — Как известно, в целях дезинформации, в том числе и нашего населения, противник внедряет электронные средства.
— Но ведь не в трикотажные же краски он их замешивает! — вспылил Раймунд.
— Не стоит недооценивать противника, тут надобно соблюдать осторожность, — заявил я и посмотрел на Ойле в надежде, что тот возьмет на себя роль судьи.
— Я же сказал, пример не особенно удачный, — уныло отговорился Ойле. Старший лейтенант не слыл чудаком, но за чудаческие речи я порешил с ним расквитаться. Иным требуется двадцать лет, чтобы рассуждать подобным образом.
Несмотря ни на что, ситуация представлялась предельно ясной: некто имел на меня виды, ведь какой-то же смысл крылся в наших, казалось бы, бессмысленных занятиях! Язык! Запасной игрок! Каталог цветов! Чушь невообразимая! За этим должен стоять план!
Ойле ежедневно читал свой протокол, а закончив, победоносно обводил нас взглядом.
— Так мне никогда не научиться, — говорил Раймунд.
— Только не дрейфь. Придет время… — отвечал Ойле, и было заметно, как мучительно довлело над ним бремя ответственности. — Я хочу сказать, за тем вы тут и сидите.
Вполне вероятно, это самое бремя ответственности и побуждало его открывать перед нами дверь в сокровищницу собственных наблюдений. Уже на обратном пути, почти каждый вечер, нам приходилось торчать на светофоре возле Фридрихштадтпаласта, и Ойле, проводя обзор местности, назидательно нас просвещал. Однажды он со вздохом изрек:
— Тут, было дело, мы тоже как-то застряли. Сраный дом прямо под носом, на другой стороне улицы — ларек с сардельками, а там, где сейчас пассаж, находилась большая стоянка. Глуши мотор без долгих проволочек. Думаю, когда-нибудь вы поймете всю прелесть такой парковки, понаблюдайте сперва пару недель…
— Так ведь уже понаблюдали, — заметил я.
— Ну, тогда пару месяцев, — зевнул Ойле. — А может, и лет.
