Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 173
Христос (тихо). А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.
Cемен Ильич (тыча в него стволом парабеллума). Прекратить! (Успокаиваясь и даже с некоторой безмятежностью.) Тебе и повесим. У тебя на счету знаешь сколько соблазненных?! Да ты все человечество своими россказнями соблазнил! И сейчас соблазняешь! Но мы тебе, наконец, заслон крепкий поставили. Вот тебе вопрос, и прекрати играть в молчанку! Хамство какое-то. (Шум в зале. Слышен бодрый голос: «Семен Ильич, вели его пару дней селедкой покормить, и чтобы пить не давали. Запоет!» Члены трибунала одобрительно кивают. Одинокое женское рыдание.) Ты видишь? (Семен Ильич торжествующе обращается к Христу.) Ты слышишь? Вот как к тебе относится наш народ! А жалкая эта женщина (он пренебрежительно машет в сторону местной Магдалины) с ее презренным ремеслом – она, если хочешь, твоя жертва. Раба помраченного тобой сознания. Итак. Для чего ты послал на смерть чýдного юношу в Тире? Я только одну упоминаю пожранную тобой человеческую жизнь – а их за два почти тысячелетия сотни и сотни тысяч! А достойнейшая и знатного рода матрона, богатейшая, между прочим, женщина, сбитая тобой с толку и вместе с двумя дочерьми-красавицами утопившаяся в реке? А Филором, которому в Александрии доверена была царская казна? Отрубили Филорому голову, одурманенную тобой! И мудрого Филеаса, епископа и философа, такая же постигла злая участь. И Анфима из Никомидии. И Сильвана из Эмисы. Сильвана, впрочем, съели дикие звери. А Нила и Пелия сожгли на костре. (Это перечисление доставляет Семену Ильичу несомненное удовольствие. В зале же по рядам пробегает злобный шепоток, и злые взоры пронизывают безмолвно стоящего перед судьями трибунала Христа.) Но если бы… если бы! (Семен Ильич воздевает к потолку руки, причем в правой у него пистолет, а в левой – печать.) Если бы, скажем, было – и прошло. Взяло свой оброк – и насытилось. Сняло жатву – и почило. Все! Миновало гонений время. Никто вам теперь не мешает возносить свои аллилуйи. Но нет! Какая-то у вас у всех, то есть у тебя и твоих последователей, неуемная тяга к распрям, раздорам, расколам, какое-то иступленное стремление во что бы то ни стало настоять на своем, какая-то свирепая жажда пыток, костра, дыбы, кипящей смолы, иголок под ногти, воды на темя, чтобы стонали, орали, вопили, корчились в муках и подыхали в дерьме и блевотине… Я человек грубый, я человек политический, я – не скрою от вас, граждане, – человек даже пристрастный, в том смысле, что есть у меня драгоценный идеал общества свободы, равенства и братства для всего трудящегося народа…
При этих словах улыбка появляется на устах Христа.
Семен Ильич (со сдержанным гневом). А ты посмейся. Недолго тебе осталось. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. А мы с товарищами посмеемся вволю, ты не сомневайся! (Члены трибунала согласно кивают. Одобрительно кивают и в зале. Только Мария Магдалина сидит, спрятав в ладони залитое слезами лицо.) …я, наконец, человек, много повидавший и без хвастовства скажу – закаленный, но у меня сердце кровью обливается, когда я обозреваю совершенные под твоим покровительством злодеяния! Миленькую Аглесу, нежное существо, белокурую, с глазками голубыми, как весеннее небо, – я уязвлен до появления во мне поэтического чувства! – удавили. Петлю из грубой пеньковой веревки – и на девичью шейку. И затянули. И она, моя милая, забилась и захрипела. Колдунья! Она?! (Возмущенные возгласы в зале: «Пусть ответит!», «Его самого удавить надо!», «Где это видано, чтоб из-за предрассудка жизни лишать!») И Лизоньку Хоус, хотя ребеночка она ждала. И девушку, мужчины не знавшую, невинную, отважную, превосходнейшую во всех отношениях Жанну сожгли на костре, объявив, что она отступила от католической веры. Да хоть бы и отступила!! Сжигать-то ее зачем было заживо?
Христос (едва слышно). Она святая.
Семен Ильич (привстав и отвесив Христу шутовской поклон). Благодарим покорно, милосердный ты наш! А все ли, позвольте узнать, кого твои жрецы сожгли, утопили, задушили, замучили, – все ли они твоим указом награждены нимбом и внесены в святцы? Анечку Рауш, прелестную девочку двенадцати лет, ты помнишь? Помнишь! Знаешь, в чем ее обвинили? Знаешь? Молчишь? Молчи! Ибо даже у тебя, ultima ratio[13] всей христианской лжи, язык не повернется сказать простому народу, какую мерзость придумали твои извращенцы. Шесть раз имела-де она сношения с дьяволом! (Семен Ильич багровеет от возмущения. В зале поднимается страшный шум. Слышны требования смертной казни для обвиняемого: «Расстрелять!», «Повесить!», «В реке утопить!» Вопит Мария: «А он-то здесь при чем?!») Его именем (кричит и Семен Ильич и указывает на Христа) Анечку приговорили и убили! Католики на протестантов, протестанты на католиков, крестоносцы на мусульман, православные на старообрядцев – везде насилие, везде кровь, везде смерть! И все – его именем! Пытки – его именем! Костры – его именем! Виселицы – его именем! Одна церковь на другую – его именем! Одно христианское государство на другое – его именем! Ну скажи нам, скажи: когда ты вышел к людям со своими блаженствами, ты знал, что так будет? Когда ты плел несуразицу про щеку, про левую, кажется, которую надо подставить, если удар был в правую, или наоборот – не помню, не желаю помнить, скажи: ты знал, что на земле разверзнется ад? Когда ты ловил рыбу вместе с простодушными евреями, глядевшими тебе в рот и ожидавшими от тебя манны небесной, ты знал, что они разнесут по всему свету семена, из которых произрастут войны, убийства и погромы? Молчишь?! Я скажу. Если ты надеялся, что с твоим приходом мир изменится к лучшему, ты глупец. Если же все знал заранее – лжец и лицемер. В том и другом случае мы тебя окончательно упраздним.
Христос (с непоколебимой твердостью). Меня нельзя упразднить.
Семен Ильич (весело поигрывая парабеллумом). Отчего же? Очень даже можно. Крови на тебе напрасной – до второго пришествия не отмоешь. Сию минуту протокол подпишем… Готов протокол, товарищ Гвоздева? (Девица затягивается очередной папиросой и кивает.) Ну и прекрасно. Давайте его сюда. (Размашисто подписывает и, подышав на печать, со стуком оттискивает ее на протоколе.) Красота! И насчет приговора не беспокойся. Будет тебе окончательный приговор. Мы даже в совещательную комнату не пойдем. Мы прямо здесь, на глазах у народа. Нам от народа скрывать нечего. Верно, товарищи? (Член ревтрибунала по правую руку от председателя – тот, что явно был списан о. Александром с Ваньки Смирнова, важно кивает, а тот, что находился слева и был точной копией товарища Рогаткина, откликается по-военному: «Так точно, товарищ Всеволжский!») Но у нас не какая-нибудь испанская инквизиция, зловещее творение твоих (указывает на Христа) учеников и последователей. У нас – российский революционный трибунал! (Встает и торжественно объявляет) Являясь выразителем воли трудового народа, революционный трибунал предоставляет обвиняемому последнее слово!
Последнее слово Иисуса о. Александру далось, пожалуй, труднее всего. Хотя пламенные речи Семена Ильича ничем не погрешали против фактов, имевших место как в давнем, так и в не столь давнем прошлом (о. Александр в свое время немало потрудился в губернской библиотеке, переворошив кучу книг по истории инквизиции и добравшись даже до «Молота ведьм» двух спятивших монахов, Инститориса и Шпренгера), прилежный читатель поэмы несомненно должен был понять, что председатель ревтрибунала намеренно придавал им смысл, ничего общего не имеющий с истиной. Искусники лжи предпочитают наглому вранью ловко подобранные кусочки правды. Семен же Ильич был мастер не из последних! В самом деле, разве можно было ставить в вину Спасителю мученическую гибель юноши из Тира, непоколебимая вера которого и несомненное Божественное заступничество уберегли его от выпущенных на арену диких зверей? (Заметим, что в сравнении с человеком тварь явила безусловное послушание Небу. Еще заметим, что Семен Ильич об этом умолчал.) И лишь самый низкий и пошлый ум мог связать Спасителя со злодейством людей, безо всяких на то оснований вообразивших себя последним оплотом христианства!
С молитвенным воздыханием священника и сердечной болью поэта о. Александр писал, что насилие во имя христианства ничуть не лучше насилия, направленного против христианства. Если сущность Евангелия бесстыдно подменена, и на место милосердной любви поставлена иссушающая ненависть, если пыточные тиски, металлический стул с пылающим под ним огнем, железный ошейник, оснащенный впивающимися в плоть шипами, оттеснили Распятие, если Сервет и Аввáкум, в разных частях света, один в Женеве, другой в Пустозерске, один за толкование Троицы, другой – за двуперстие, заживо были сожжены в жертвенных кострах, то все это могло означать лишь одно… Рука о. Александра замирала над еще не написанной, страшной строкой. Но любовь к истине превозмогала ужас, овладевавший им перед бездной человеческого зла, и он продолжал: «Отче Мой! Какая-то ошибка Мне мнится в созданном Тобою человеке, если противник Наш так просто и легко овладевает им. Погляди – с какою ловкостью сумел внушить враг Божий, что он и Ты суть нераздельны и единосущны: совсем как Ты и Я и Третья Ипостась. Обманщик, лжи отец и низкий соблазнитель, здесь, на земле, он Богом стал для множества людей. Он – это Ты. И, стало быть, и Я. И Троицу прославив и назвав – не ему ли служит в храме священник, готовый сжечь огнем с ним в вере несогласных?! И епископ, свой посох от сильных мира получивший, – не ему ли возглашает «аллилуйю»?! И толпа, вопившая, чтобы Меня распяли, – не то же самое сейчас ему кричит, как некогда – несчастному Пилату? …Но ведь не Мне, и не Тебе со Духом – ему нужны бессчетные убийства, погромы, пытки, и гордое превозношение церквей друг перед другом, надменных и непримиримых. А все свершается как будто бы для Нас. Да, величайшая со дня творенья мира произошла подмена: любви – на ненависть, и Господа – на Велиара».
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 173
