— Здрасте, — робко поздоровалась она.
— Здрасте, — ответил Громов.
Танька достала из кармана цепочку с камушком и пошла к летчику.
Летчик на всякий случай попятился.
— Товарищ летчик, я вашу цепочку привезла. Она отлетела, когда я вас палкой стукнула.
Танька показала цепочку.
— Куриный бог, — узнал Громов. — А говоришь: не знаешь.
Журавлев оглядел присутствующих. Хотел что-то сказать. Не сказал. Пошел по полю, не оборачиваясь.
— А цепочку-то? — крикнула Танька.
Летчик ускорил шаг.
— Чокнутый какой-то, — обиделась Танька. — Я вон искорябалась вся, пока довезла.
— Тань, а за что ты его палкой-то стукнула? — поинтересовалась Фрося.
— Да так… В коллектив хотела вовлечь…
Танька пошла к мотоциклу.
— Это Коли Канарейкина дочка, — сказала Фрося.
— Ну и молодежь… — Громов покачал головой.
— Тань, как отец? — поинтересовалась Фрося. — Техникум кончил?
— Да нет! За второй курс только сдавать будет! Мне как отсюда ближе? Через площадь или по мосту?
— По мосту. Тебя тут мальчик какой-то искал.
— Это Мишка, — обрадованно догадалась Танька. — А где он?
— В милиции…
За столом сидел сержант Ефимов. Против него на потертой скамейке сидел Мишка.
Ефимов пил чай и звонил по телефону, придерживая трубку плечом. Он набрал две цифры и спросил:
— Петров? Привет, Петров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?
— Да ты про дело спрашивай! — вмешался Мишка. Про дело!
Ефимов отмахнулся от Мишки.
— А Коростылеву завезли. Нам всегда в последнюю очередь.
— Там человек, может, насмерть разбился. А он про шмотки треплется! — возмутился Мишка.
Ефимов отхлебнул чай и спросил:
— Петров, там у тебя на участке аварии не было? Ну да, я знаю, что сообщили бы. Ну, пока… — Повернулся к Мишке: — Тебе же говорят: в нашем районе сегодня никаких аварий не было. Не бы-ло! Чаю хочешь?
— А может, она через Лещевку поехала? — волновался Мишка. — Позвони, а? Не мог же человек вот так никуда не деться…
Ефимов налил себе чай. Закусил печеньем. Набрал две цифры.
— Сидоров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?.. Завезли? А нам нет…
В это время в комнату заглянула Танька.
— Вот она! — подскочил Мишка.
Ефимов положил трубку.
— Здрасте, — поздоровалась Танька. — Миш, поехали! А то поздно уже.
Мишка поднялся и твердо поглядел в глаза Ефимову:
— Официально заявляю: эта гражданка угнала мой мотоцикл!
— Миш, да ты чего? — оторопела Танька.
— Я с вами не разговариваю, — официально сказал ей Мишка. — Вы не вмешивайтесь. Пишите! — велел он Ефимову. — Она угнала мой мотоцикл.
— Чего это я буду писать? Сам и пиши, — сказал Ефимов.
— Совсем одурел, — Танька пожала плечами.
— А ты что думала, у нас личная собственность законом охраняется! — сказал Мишка.
— Ну и жлоб же ты, Мишка…
— А вы, гражданочка, садитесь, — предложил Ефимов Таньке.
Танька села.
— Пиши! — Ефимов дал Мишке чистый листок.
— И напишу. — Мишка подвинулся к столу и стал писать.
Танька и Ефимов ждали.
— Девочка, тебе Егор Канарейкин родственник?
— Дедушка…
Ефимов разглядывал Таньку, потом спросил:
— Значит, ты Коли Канарейкина дочка?
— Да…
— А Коля, значит, на Ляльке женился…
— Ну да… На маме…
— Гляжу и не пойму, на кого ж ты похожа… Вроде и на него и на нее. Как мама, все такая же певунья?
— Да когда ж ей петь? На ней коровник в семьдесят коров. Да нас двое. Я-то уже взрослая, а за Вероникой глаз да глаз нужен. Знаете, такой возраст…
— «Взрослая»… — передразнил Мишка. — Вот!
Мишка поднялся и положил перед Ефимовым заявление.
— Ознакомляю. — Ефимов поднял на Таньку глаза и стал читать: — «Гражданка Канарейкина Татьяна Николаевна, потеряв женскую гордость и скромность, украшающую советскую девушку, бегает за летчиком аморального поведения и с этой целью угнала принадлежащий мотоцикл марки „Молния“, номерной знак 11–17. Михаил Синицын».
Ефимов с некоторым сомнением посмотрел на документ. Сказал:
— Немножко не по форме. Ну ладно. Можете быть свободны.
— Пошли, — сказал Мишка Таньке.
— Вы идите, а гражданочку Канарейкину нам придется задержать, — сказал Ефимов.
— Как — задержать? Нам еще до Бересневки сто десять километров пилить.
— Ну как же… Ты обвиняешь человека в воровстве. По всем советским законам мы должны передать дело в суд, — объяснил Ефимов.
Танька испуганно стала шить глазами.
— В каком воровстве? — искренне удивился Мишка.
— Ты же написал, что Канарейкина угнала твой мотоцикл?
— А… Нет… Она не угоняла. Я ей сам дал.
— Значит, сам?
— А то… Зачем же ей красть? Она против меня живет. Улица Коккинаки, семь. А я — улица Коккинаки, четыре. От моего дома до ее — вот как отсюда досюда. Я ей крикнул: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!»…
— Покататься… А права у нее есть?
— Нет, — пискнула Танька.
— А она и не ездила. Я ей говорю: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!», а я говорю: «Не дам, у тебя прав нету», и сам ее в город привез. А мотоцикл на аэродроме поставил.
— Так чего ж тогда людям голову морочишь? — нахмурился Ефимов.
— Пошутил, — Мишка чистосердечно улыбнулся.
— Ну ладно, шутник, — Ефимов выкинул заявление в корзину. — Еще раз пошутишь, я тебе пятнадцать суток влеплю и наголо обрею.
Шел дождь. Мишка и Танька стояли под деревом. Крона плохо защищала от дождя. Танька промокла и мелко дрожала.
— На! — Мишка снял пиджак. Не глядя, протянул Таньке.
— Мне не холодно, — гордо отозвалась Танька как советская девушка, не потерявшая скромность и гордость.
— Как хочешь…
На шоссе показались огни фар. Мишка подхватил канистру и выскочил на дорогу. Замахал руками. «Москвич» стал. Оттуда высунулся шофер.
— Налей бензинчику, — попросил Мишка. — Бензин кончился. — Мишка кивнул на сиротливо стоящий на обочине мотоцикл.
— А шланг есть?
— Нету.
— И у меня нет, — сказал шофер.
— Ну, извини.
Мишка вернулся к Таньке.
— Надо самосвал останавливать, — сказал он. — Там болт внизу, отвинтишь, и порядок. Там бак с болтом. Понимаешь?
— Ага, — сказала Танька, клацая зубами.
— На! — Мишка опять протянул пиджак. — А то дрожишь как с похмелья.
— Тогда и ты возьми половинку.
Стояли под пиджаком, прижавшись. Дождь шуршал в листьях.
— Жлоб ты все-таки, Мишка, из-за какой-то паршивой мотоциклетки готов на весь свет человека охаять, — сказала Танька.
