Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
— Не надо таких грустных речей, матушка, — сказала урождённая Лу. — Я тут недавно слыхала, как почтенный Фань Сань рассказывал об одном учёном монахе из храма Тяньци, что в Мадяньчжэне. Говорят, очень сведущ во врачевании. Хочу вот съездить за ним.
— Не трать зря деньги, — отвечала свекровь. — Знаю я, откуда моя хворь. Я когда только замуж вышла, кошку кипятком ошпарила. Она у меня цыплят таскала, разозлила — мочи нет. Хотела лишь проучить, а она возьми и сдохни. Вот теперь и вредит!
Но матушка всё же отправилась верхом на муле за тридцать ли к этому монаху.
Монах оказался светел ликом и красив, от него приятно пахло сандалом.
Перебирая чётки, он выслушал матушкину просьбу и сказал:
— Я бедный монах, больных принимаю здесь, в храме, по домам не езжу. Привози и ты свекровь сюда.
Ничего не поделаешь, пришлось матушке вернуться, запрячь телегу и отвезти свекровь в храм Тяньци.
Лекарь выписал больной два рецепта — один для приёма внутрь, другой — обтирание.
— Если не поможет, — сказал он, — больше приходить не надо, а если подействует, приезжай — выпишу новый.
Матушка отправилась в аптеку за лекарством, собственноручно заварила и пользовала свекровь. После трёх приёмов внутрь и двух обтираний зуд прекратился.
Отомкнув на радостях сундук, где хранились деньги, свекровь послала матушку отблагодарить лекаря и получить новый рецепт. Пока монах выписывал его, матушка заодно поинтересовалась, почему у неё рождаются одни девочки. Слово за слово, беседа затянулась. Монах оказался любвеобильным, матушка мечтала о сыне, и оба прониклись друг к другу пониманием.
Жирный Гао тоже вошёл во вкус, с матушки прямо глаз не сводил.
Однажды вечером, когда солнце уже закатилось и на небе появился кругляшок луны, матушка верхом на муле возвращалась из храма Тяньци. Когда она проезжала мимо гаолянового поля к югу от Мошуйхэ, на дорогу выскочил Жирный Гао.
— Ну и бессердечная же ты, Сюаньэр, — заявил он.
— Я тебя, Жирный, пожалела, вот и уступила пару раз, зажмурившись. А ты поди-ка: дали палец — всю руку откусить готов.
— Как с монашком закрутила, старого дружка-то и позабыла! — обиделся Жирный Гао.
— Чепуху несёшь! — отмахнулась матушка.
— Ты мне не вкручивай, — прищурился Гао. — Лучше соглашайся, а не то вмиг раззвоню по всему Дунбэю, что ты якобы за лекарством для свекрови ездишь, а сама с монашком забавляешься.
И матушка позволила унести себя в поле гаоляна…
Свекровь поправилась. Но слухи о том, что матушка спуталась с учёным монахом, дошли и до её ушей. Когда опять родилась девочка — Няньди, — она, ни слова не говоря, взяла ребёнка за ноги и хотела утопить в поганом ведре.
Матушка соскочила с кана и, бросившись перед ней на колени, стала умолять:
— Смилуйтесь! Пощадите малышку! Ведь я полгода ходила за вами!
Держа заливающегося плачем младенца вниз головой, свекровь негромко спросила:
— Скажи честно, про монаха правда?
Матушка молчала.
— Говори! На стороне нагуляла?
Матушка твёрдо мотнула головой.
Свекровь швырнула малышку на кан.
Осенью тридцать пятого года матушка косила траву на северном берегу Цзяолунхэ, и её изнасиловали четверо вооружённых дезертиров.
Перед ней несла свои холодные воды река, и в душу закралась мысль: а не броситься ли в прозрачный поток и не свести ли счёты с жизнью? И когда она уже собралась осуществить своё намерение, пред ней вдруг предстало отражение завораживающе глубокой синевы небес Гаоми. Плыли клочья белых облаков, под ними весело распевали маленькие серые птахи. А в воде под этими же облаками сновали, беспрестанно вертя хвостиками, прозрачные мальки. Будто ничего и не произошло. А ведь и правда, птицы же не перестают петь из-за того, что есть коршуны, и рыбки весело вьются, хотя и на них есть зимородки. И тогда на её, перенёсшую надругательство грудь повеяло очищающей свежестью. Матушка зачерпнула воды, смыла с лица пот и слёзы, оправила одежду и зашагала домой.
В начале лета следующего года восемь лет не рожавшая Шангуань Лу родила седьмую дочку — Цюди. Урождённая Люй, которая возлагала на эту беременность большие надежды, впала в крайнее отчаяние. Пошатываясь, она ушла в свою комнату, открыла сундук, достала бутылку вина, которую хранила много лет, и, залив своё горе, громко заголосила. Шангуань Лу тоже была совершенно подавлена и с отвращением смотрела на сморщенное личико новорождённой, причитая про себя: «Правитель небесный, ну почему ты поскупился? Потратил бы ещё чуток глины, и мой ребёнок был бы мальчиком…»
А затем в дом влетел Шангуань Шоуси и, отдёрнув рваную тряпку, отпрянул. Оправившись, он первым делом схватил стоявший за дверью валёк и опустил его на голову жены. На стену брызнула кровь, а обезумевший от ярости коротышка, сопя, выбежал во двор, ухватил клещами раскалённый кусок железа из горна и прижёг ей между ног. Закружился желтоватый дымок, и комната наполнилась отвратительным запахом палёных волос и горелой плоти. С истошным воплем матушка скатилась с кана и, скорчившись, задёргалась на полу.
Узнав, как обошлись с Сюаньэр, Юй Большая Лапа схватил охотничье ружьё и помчался к дому Шангуаней. Ворвавшись в ворота, он ни слова не говоря наставил его в могучую грудь урождённой Люй и спустил курок. Но той помирать, видно, было не время, и ружьё дало осечку. Пока Большая Лапа перезаряжал его, Люй уже вбежала в дом и заперла дверь. Вне себя от ярости, Юй пальнул по двери. Раздался страшный грохот, и сотни картечин пробили в двери дыру размером с чашку. Изнутри донёсся испуганный вопль урождённой Люй.
Тяжело дыша и раскачиваясь всем своим громадным телом, как медведь, Большая Лапа принялся молча колотить в дверь прикладом. Сбившись вместе в восточной пристройке, на происходящее во дворе смотрели перепуганные девочки.
Шангуани, отец и сын, — один с молотом, другой с кузнечными клещами — бочком подбирались к Большой Лапе. Шоуси выскочил вперёд и ткнул его клещами в спину. Юй взревел и обернулся. Шоуси отбросил клещи и хотел было дать стрекача, но ноги словно одеревенели, и он застыл с вымученной улыбочкой на лице.
— Убью, сволочь! — рыкнул Большая Лапа и, взмахнув ружьём, свалил Шоуси на землю. Удар был такой силы, что ружьё разломилось пополам.
Тут подоспел Фулу с молотом. Нацелил было на Юя, но промахнулся, а от тяжести молота потерял равновесие. Большая Лапа шарахнул его по плечу, и отец грохнулся рядом с сыном.
Большая Лапа принялся охаживать их по очереди ногами. Чтобы пнуть побольнее, он постоянно подпрыгивал. Девчушки не сводили с него глаз: ведь этот дедушка устроил такое забавное представление. Отец с сыном катались по земле, корчась от боли. Поначалу они вопили один громче другого, но вскоре затихли окончательно. Шоуси выставил задницу, как подраненная жаба, и стал было подниматься на четвереньки, но от пинка Юя кувырком полетел на землю. Большая Лапа схватился за ручку огромного шангуаневского молота и занёс его над головой Шоуси:
— Сейчас всю тыкву тебе разнесу, сучье племя!
В этот критический момент дверь отворилась и нетвёрдыми шагами вышла матушка.
— Дядюшка, дядюшка, это наши семейные дела, — взмолилась она. — Не надо тебе вмешиваться…
Отбросив молот, Юй Большая Лапа с болью смотрел на стоявшую перед ним племянницу, напоминавшую теперь высохшее деревце.
— Сюаньэр… — поражённый, вымолвил он. — Сколько же ты выстрадала!..
— Дом семьи Юй я покинула, теперь я член семьи Шангуань, — сказала матушка. — Так что умру я или нет, вас уже не касается…
После переполоха, устроенного Юем Большая Лапа, спеси у Шангуаней поубавилось. Да и урождённая Люй стала относиться к невестке получше. Побывавший на волосок от смерти Шоуси тоже испытывал некую признательность к жене и уже не проявлял прежней жестокости.
Обожжённое место у матушки стало гноиться, распространяя омерзительный запах. Она уверилась, что ей уже недолго осталось мучиться в этом мире, и перебралась в западную пристройку.
Однажды на рассвете её пробудил ото сна звон церковного колокола. Она слышала его каждый день, но сейчас он почему-то особенно тронул её душу. Тягучие завораживающие звуки, летевшие из его медного чрева, взволновали её, сердце ожило, затрепетало. «Почему я раньше не замечала этих звуков? Что было для них помехой?» Она погрузилась в размышления, понемногу забыв о терзавшей её боли, и очнулась, лишь когда в тело впились несколько забравшихся на неё крыс. Старый мул, часть приданого из тётушкиного дома, глядел на неё участливым, по-стариковски грустным взглядом, который служил ей утешением, даже ободрял.
Опираясь на посох и волоча свою гниющую плоть, матушка маленькими шажками, словно одолевая тернистую дорогу в рай, вошла в ворота церкви.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
