Вот это был довольно жирный намек. А на меня, наверное, в тот момент глухота напала.
Но разрыв, наступив, оказался тихим.
Мия улетела в Нью-Йорк. Я снова переехал в «Дом рока». Пошел доучиваться. Конца света не случилось. Первые пару недель мы с Мией писали друг другу километровые письма. Она рассказывала о Нью-Йорке, занятиях, музыке, колледже. Я – о встречах со звукозаписывающими компаниями. Лиз запланировала кучу концертов в районе Дня благодарения, предстояло много репетировать, особенно с учетом того, что я несколько месяцев не брался за гитару, но по настоянию Майка на первое место мы поставили деловую сторону вопроса, ездили в Сиэтл и Лос-Анджелес, встречались с представителями различных лейблов. Какие-то ребята из Нью-Йорка сами приезжали в Орегон на нас посмотреть. Я рассказывал Мие об их обещаниях, как все они говорили, что подточат нам звук и запустят нас в плеяду суперзвезд. Все мы старались держаться, но звездной пылью, которую нам пускали в глаза, мы все равно надышались.
Помимо этого мы ежедневно созванивались – перед тем, как Мия шла спать. Она сильно уставала, поэтому разговоры длились недолго; для нас это была лишь возможность услышать голос друг друга и сказать «я тебя люблю» в реальном времени.
Однажды вечером, когда шла уже третья неделя, я чуть задержался со звонком, потому что мы ужинали с представителями звукозаписывающей компании в ресторане «ЛеПижон» в Портленде, и все как-то затянулось. Когда автоответчик предложил мне оставить сообщение, я решил, что она уже легла спать.
Но на следующий день не пришло и письмо. Я отправил текстовое сообщение: «Извини, я задержался. Злишься?»
«Нет», – сразу же ответила Мия, и меня отпустило.
Но в тот же вечер я позвонил вовремя, и все равно сразу же включился автоответчик. На следующий день я получил короткое письмо, всего два предложения о том, что в оркестре много работы. Я поверил, что так все и было. Она же все же в Джулиарде, все непросто. А виолончель к вайфаю не подключается. К тому же Мия и без того репетировала по восемь часов в день.
Но потом я стал пытаться звонить в другое время, просыпался пораньше, чтобы поймать ее до занятий, набирал, когда она должна была ужинать. Но всегда включался автоответчик, и Мия не перезванивала. На эсэмэс тоже перестала отвечать. Письма еще приходили, но не каждый день, и на мои многочисленные и полные отчаяния вопросы типа «Почему не берешь трубку?», «Ты что, потеряла телефон?», «У тебя все нормально?» она отвечала расплывчато. Говорила, что занята.
Я решил навестить ее бабку с дедом. Я же буквально прожил у них пять месяцев, пока Мия восстанавливалась после аварии, и обещал заходить почаще, но слово не сдержал. Мне было трудно без нее находиться в их доме, который продувался насквозь всеми ветрами и был полон душераздирающих фотографий призраков – свадебный портрет Дэнни и Кэт, двенадцатилетняя Мия, читающая книжку брату у нее на коленях. Но поскольку Мия буквально перестала со мной общаться, мне хотелось как-то получить ответы на свои вопросы.
Когда я той осенью зашел к ним впервые, бабушка Мии прожужжала мне все уши своим садом, а потом и вовсе ушла в теплицу, оставив меня с дедом. Он заварил крепкий кофе. Мы практически не разговаривали, лишь слышалось потрескивание камина. Но он смотрел на меня такими печальными глазами, что у меня появилось необъяснимое желание сесть у его ног и положить голову ему на колени.
После этого я приходил еще пару раз, даже после того, как Мия совершенно перестала со мной разговаривать, и всегда повторялось то же самое. Мне было не по себе от того, что я лишь делал вид, будто зашел их навестить, хотя прежде всего я жаждал только каких-нибудь новостей и объяснений. Хотя нет, на самом деле я надеялся узнать, что я не один такой. Я хотел услышать что-нибудь вроде: «Мия перестала нам звонить. Вы с ней общаетесь?» Но этого, естественно, не произошло, потому что такого вообще быть не могло.
Хотя, по сути, никакого подтверждения от них мне не требовалось. Впервые услышав автоответчик, я понял, что связь оборвалась.
Но ведь я сам это предложил! Я склонился к Мие и сказал, что готов на все, лишь бы она осталась, даже если ради этого придется ее отпустить! И то, что она на тот момент была в коме, что очнулась только через три дня, что мы этого потом никогда не обсуждали – это все не важно. Я сам напросился.
Но у меня в голове не умещается то, как именно она это сделала. Я сам настолько жестоко никогда никого не бросал. Даже когда спал с поклонницами, я всегда провожал сегодняшнюю девушку из отеля, лимузина или откуда там еще с целомудренным поцелуем и словами: «Спасибо, я отлично развлекся», или что-нибудь в том же духе, ясно давая понять, что на этом все кончено. Хотя это были просто фанатки! А с Мией мы встречались более двух лет, и да, пусть это был всего лишь школьный роман, но я все равно искренне верил, что мы оба прикладываем усилия к тому, чтобы сохранить эти отношения навсегда. И я абсолютно уверен, что если бы мы встретились на пять лет позже, если она не была бы гениальной виолончелисткой, а я – членом набирающей популярность группы, если бы вот это все не встало между нами, то это и были бы отношения навсегда.
Я начал понимать, что есть огромная разница между состоянием, когда ты уверен, что что-то произошло, даже если знаешь причину, и тем, когда ты лишь строишь предположения. Да, когда Мия прекратила со мной общаться, я понимал, что случилось. Но поверить в это очень долго не мог.
Да я порой и сейчас как будто бы в это не верю.
Пистолет на три патрона,
И она говорит: «Выбирай
Дуло у брови —
Стреляй!
А теперь оближи с меня кровь.
Она осталась последней».
«Рулетка»«Косвенный ущерб», трек № 11
Мы выходим из забегаловки, и я начинаю нервничать. Мы случайно встретились, как вежливые люди пообщались, обсудили, как дела. Что теперь остается, кроме как попрощаться? Но я не готов. Я уверен, что после этого постскриптумов не будет, и мне придется жить дымом сегодняшнего вечера до конца своей жизни, так что мне хотелось бы получить от него больше, чем рассказы о стоянках, артрите и недоношенные извинения.
И поэтому каждый следующий перекресток, на котором Мия не останавливается, чтобы поймать такси, и не начинает прощаться, придумав какой-нибудь повод, кажется мне отсрочкой казни. Даже в звуке собственных шагов я слышу это же самое слово: «отсрочка, отсрочка, отсрочка», и оно эхом разносится по улицам города.
Мы молча сворачиваем и идем по куда более тихой и грязной длинной Девятой авеню. Под эстакадой в сыром закутке обосновалась кучка бомжей. Один спрашивает, не найдется ли мелочи. Я бросаю десятку. Проезжает автобус, извергая облако выхлопов.
