– Можем сейчас сыграть, – предлагаю я.
Мия улыбается, снова похлопывает по локтю и качает головой.
– Но тебе шары бросать не обязательно. Просто посмотришь – для полноты ощущений. Или я могу за двоих. Мне кажется, тебе надо сыграть хоть разок. В рамках прощального тура.
– Ты готов пойти на это ради меня? – меня цепляет удивление в ее голосе.
– Конечно, почему бы и нет? Я в боулинге сто лет не был, – это не совсем правда: мы с Брен ходили несколько месяцев назад. Это была какая-то рекламная акция, и по какой-то достойной причине мы арендовали дорожку за двадцать тысяч баксов в час, но так и не поиграли: мы пили шампанское, Брен сплетничала с друзьями. Ну какой нормальный человек пьет в боулинге шампанское?
В «Боулинг-Отдыхе» пахнет пивом, а еще воском, хот-догами и чистящим средством для обуви. Как надо. На дорожках полно необычайно несимпатичных ньюйоркцев, которые, похоже, пришли сюда именно играть. Никто не удостаивает нас двумя взглядами – и одним-то редко. Я плачу за дорожку и за две пары туфель. Все как положено.
У Мии немного кружится голова, и она, буквально выбивая чечетку от радости, отыскивает розовый шар с восьмеркой, который буду бросать за нее я.
– А как назовемся? – интересуется она.
Мы раньше всегда выбирали имена музыкантов; она каких-нибудь олдскульных панкушек, а я – классических композиторов. Джан и Фредерик. Или же Дебби и Людвиг.
– Выбирай, – предлагаю я, поскольку сам сомневаюсь, до какой глубины следует погружаться в воспоминания о прошлом. Но увидев, что она вписала, я чуть не падаю. «Кэт» и «Дэнни».
Увидев мое лицо, она смущается.
– Они же любили боулинг, – поспешно объясняет Мия, но тут же меняет имена на «Пэт» и «Ленни». – А так? – спрашивает она как-то чересчур радостно.
«На две буквы от того ужаса отличается – думаю я. Трясущейся рукой я беру шар «Пэт» и, наверное, поэтому сбиваю всего восемь кеглей. Но Мия не расстраивается.
– Все остальное тоже будет мое! – восторженно визжит она, но потом осекается и смотрит вниз, на ноги. – Спасибо, что туфли мне тоже взял. Это так мило.
– Не за что.
– Интересно, почему тебя тут никто не узнает? – интересуется Мия.
– Дело в контексте.
– Может, снимешь очки? Когда ты в них, трудновато разговаривать.
Я про них забыл и теперь почувствовал себя глупо, в том числе и из-за того, что вообще пришлось их надевать. Я снимаю очки.
– Так-то лучше, – говорит Мия. – Я вот не понимаю, почему исполнители классической музыки думают, что боулинг – игра белых голодранцев. По-моему, очень весело.
Не знаю, почему это противопоставление снобов из Джулиарда простым смертным меня настолько возбуждает, но это так. Я сбиваю и две оставшиеся кегли Мии. Она ликует.
– Тебе там вообще нравилось? В Джулиарде? – интересуюсь я. – Все надежды оправдались?
– Нет, – и опять меня охватывает это странное ощущение победы. Пока она не добавляет: – Оказалось лучше, чем я надеялась.
– А.
– Хотя не сразу. Поначалу было тяжко.
– Это неудивительно. Ну, с учетом обстоятельств.
– В том-то и проблема. Что «с учетом обстоятельств». Слишком много их было. Когда я туда приехала, поначалу было как везде; люди все такие заботливые. Соседка по комнате у меня такая чувствительная оказалась, что смотреть на меня без слез не могла.
«Слишком Эмпатичная» – ее я помню. Несколько недель застал.
– И все последующие мои соседки были такие же примадонны. Первый год я постоянно их меняла, пока вообще не выехала из общаги. Ты в курсе, что я в одиннадцати разных местах тут успела пожить? Думаю, это рекорд.
– Ну, перед турне неплохая тренировка.
– Тебе нравятся разъезды?
– Нет.
– Неужели? На разные страны посмотреть. Я-то думала, ты от этого в восторге.
– Я ничего не вижу, кроме отеля, сцены и мелькающей зелени за окном автобуса.
– И что, никогда не ходишь смотреть достопримечательности?
Остальные ребята ходят. Заказывают частные ВИП-экскурсии, чтобы попасть в Колизей до официального открытия, и все такое. Я бы мог к ним присоединиться, но в таком случае пришлось бы проводить с ними время, поэтому просто сижу в отеле.
– Времени обычно нет, – вру я. – Ты рассказывала о проблемах с соседками.
– Ага, – продолжает Мия. – Слишком много сочувствия. Было такое ощущение, что все, включая преподавательский состав, в моем присутствии напрягались, хотя должно было быть наоборот. Там есть такой как бы обряд посвящения, когда весь оркестр разбирает твою игру, перемывая все косточки – прямо на людях. И через это прошли все. Кроме меня. Я была как невидимка. Никто не осмеливался меня критиковать. И уж поверь мне, причина крылась вовсе не в том, что так уж классно я играла.
– Может, и в этом, – говорю я. Я подхожу к ней поближе и подношу руки к сушилке.
– Нет, не в этом. Всем начинающим непременно надо пройти обзорный курс по струнным квартетам. И там есть один преподаватель такой, Лемский. Большая шишка на факультете. Русский. Вот представь себе все стереотипы жестокости – и все это про него. Злобный сморщенный старикашка. Отцу бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Обычно это считалось дурным знаком.
И вот он сидит за своим деревянным столом, заваленным кипами нот и прочих бумаг. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи, украинцы. Как они переживали сначала погромы, потом Вторую мировую. И такой дальше: «Все в жизни с трудностями сталкиваются. Проходят через боль. Тут тебя собрались баловать из-за случившегося. Но я придерживаюсь мнения, что ты могла бы с тем же успехом и сама погибнуть в той катастрофе, потому что так мы задушим твой талант. Ты хотела бы этого?»
Я не знала, что на это ответить, застыла на месте. И он тогда начал на меня орать: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы тебя задушили?» Я едва выдавила, что нет. «Хорошо», – сказал он, взял свой смычок и погнал меня прочь.
Я начинаю воображать, куда бы я засунул ему этот его смычок, хватаю шар и бросаю. Кегли с приятным грохотом разлетаются во все стороны, словно человечки, пытающиеся унести ноги от Годзиллы. К Мие я возвращаюсь уже немного успокоившись.
– Хороший бросок, – комментирует она.
– Препод твой урод, – одновременно с ней говорю я.
– Да, он не особенно политкорректный. Я тогда распсиховалась, но, вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что это был один из самых значимых дней в моей жизни. Он первый оценил меня без снисходительности.
Я снова разворачиваюсь, радуясь тому, что у меня есть повод отойти, чтобы Мия не видела моего лица, и бросаю ее розовый шар, но закручивается он неудачно и уходит чуть вправо. Сбиты семь кеглей, а оставшиеся три стоят слишком далеко друг от друга. Следующим броском я попадаю только в одну. Так что для ровного счета, бросая за себя, я нарочно сбиваю всего шесть.
