Владимир Шаров - Репетиции

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84

Другую часть детских лет, когда он уже знал, что, что бы ни случилось, Господь всегда рядом с ним, Никон прожил в доме колычевского попа о. Ивана. Тот был мягок и ласков к Никите, хорошо знал Священное писание, Никон до конца своих дней вспоминал его с нежностью и любовью.

Нижегородский край был в то время густо заселен, в разруху и всеобщую погибель недавней смуты он почти не пострадал, напротив, еще больше наполнился людьми, которые бежали из других краев от голодной смерти. Помимо Нижнего Новгорода здесь было много старых и богатых сел, три из них, расположенные рядом, чаще всего упоминались в рассказах Никона, и Сертан занес их в дневник: Вильдеманово, где Никон родился, Григорово, где попом был о. Петр, по крови тоже, как и сам Никон, мордвин. Сыном о. Петра был одногодок Никона — будущий протопоп Аввакум. Третье село — Колычево, где Никон жил и рос у о. Ивана вместе с его сыном, известным в дальнейшем как епископ Коломенский Павел — расколоучитель и последователь Аввакума.

Все трое знали друг друга с детства, сначала шли рядом, потом пути их то расходились, то вновь пересекались, но способ веры в конце концов сделал их врагами: Никон и Аввакум разошлись навсегда, бились друг с другом за истинное православие, как немногие и во времена апостолов, и, оба устояв, разделили и поделили между собой избранный народ и развели его в разные стороны — каждый свою часть.

Источником противостояния Никона, Аввакума и Павла была извечная борьба аристократии (Павел и Аввакум — природные поповичи) с нуворишами. Нуворишем был Никон. Но он, Никон, знал то, чего не знали они: знал, что Господь за него, что Он его ведет. И еще: в Священном писании он нашел слова, которые подтвердили ему, что прав он, а не они: «И станут последние первыми»; вера его была верой последних, которые будут первыми.

И тогда, и позже их троих всегда тянуло друг к другу, и та жизнь, которую они прожили, была лишь продолжением и развитием их детских отношений. Как бы далеко ни разводила их судьба, они возвращались друг к другу. В сущности, они сумели сохранить все, что было между ними в детстве. И сами сохраниться в этом детстве. Они остались на тех же позициях, с теми же убеждениями и только старательно расширяли борьбу, вовлекая в нее новых людей, вербуя все новых и новых сторонников и прозелитов. Здесь не важно, были ли они в каждый данный момент близки географически и даже знали ли они, где и что с другим. Просто они всегда и везде были обращены друг к другу, помнили, принимали во внимание только это. И что было и что будет с каждым, имело смысл лишь в контексте их отношений, и оно в любом случае должно было быть частью той бесконечной борьбы, которую они вели, «работать на победу». Что бы они ни делали, все было полно такой детской веры в свою правоту, такой детской убежденности, честности и бескомпромиссности, что за ними пошли многие и многие, и все, кто пошел, были преданы им до конца.

Позднее Сертан писал: «Они не разные люди, а части одного целого. Части, которые, порвав свои связи, освободившись от ограничений, от необходимости считаться друг с другом, от необходимости совместных и согласованных действий, начинают безудержно расти. Их рост равен их свободе».

Занятые борьбой, ни Никон, ни Аввакум, ни Павел так никогда и не стали взрослыми, остались детьми, жизнь не сумела войти в их игру, не сумела исправить ее, наделить компромиссами, смягчить и сгладить, они оказались сильнее жизни, потому что смогли всех убедить, что она кончается.

Времена благоприятствовали им. В те годы тысячи и тысячи людей ждали Страшного Суда, ждали второго пришествия Мессии и конца света. Вера Никона и Аввакума была тверда, и православные приняли ее, они поняли, что настало время, так же, как и тогда, когда приходил Христос, решать — с кем ты: с Ним или против Него, настало время отделять добрые зерна от плевел, верного от грешника. Тогда было начато, теперь должно быть окончено. Начало и конец всего.

Шедшие за ними тоже становились детьми, они оставляли все, что у них было, и уходили из привычной жизни, где то, что лучше другого, — это» и есть «хорошо», они уходили к идеалу, к правде, где все, что не есть правда, — равно плохо и равно ложь. Они бросали поля, бросали пахать и сеять хлеб, потому что дальше ничего уже не было. Они сходились вместе, молились, постились, каялись друг другу в содеянных грехах, потом живые ложились в гробы и ждали трубного гласа, а их братья на Севере, чтобы спастись от вездесущего зла, сжигали себя в срубах, принимая огненное крещение.

Среди лет, отпущенных Господом Никону, был все же один долгий период «обычной» жизни. Лет двадцати от роду он женился на Настасье, дочери о. Ивана, который давно был Никону вместо отца, и тот вскоре после их брака уступил ему приход.

Известно, что, став священником, Никон жил почти по-монашески, о пастве заботился как мог и, кажется, ни в чем не отступал от пути, предназначенного ему Богом. То же было и в Москве, куда Никона через несколько лет перезвали купцы, прослышав про его трезвенность и хорошее знание Священного писания. Он и здесь был уважаем прихожанами, несуетен с ними, разумен и строг в вере.

Всем этим можно было быть довольным, но шло время, и он все больше тяготился жизнью приходского священника, необходимостью всегда быть на людях. Свои дети сделали его на эти московские годы взрослым. Они многое объяснили ему и показали из детства, чего он не знал. Больше всего он был благодарен им за то, что они научили его строить, любить эту игру. Ему нравилось смотреть, как они возводят замки, крепости, запруды, но сам он всякий раз уговаривал их строить что-нибудь божественное — это было и Богу угодно, и для их душ хорошо. Он приносил им иконы, на которых был изображен Иерусалим или знаменитые храмы и монастыри, и, видя, как они пытаются из глины, песка и гальки повторить нарисованное там, думал, что, если бы дал ему Господь силы, он бы всю Русь застроил святынями иных земель и украсил так, как никогда не была украшена ни одна страна. Но дети мешали ему; сделав Никона взрослым, они заняли его место, вытеснили его из детства, и при них, пока они были живы, он быть ребенком не мог.

Потом они один за другим в год умерли, Господь расчистил землю вокруг него, вырубил подлесок, и теперь его путь был свободен. Он уговорил жену принять пострижение и следом за ней сам ушел в монастырь. Чтобы, сделав петлю, вернуться назад, на свою дорогу, чтобы забыть недавнюю жизнь в Москве, полностью вычеркнуть ее (Господь, забрав его детей к Себе, распорядился тут определенно: он был хорошим священником, но не это надо было от него Господу), Никону необходимо было уйти из Москвы, уйти как можно дальше. Господь уже устроил, что он остался один, потому что тот путь, который ему надлежало пройти, можно было пройти только в одиночку, и теперь ему самому надо было искать глухую и отдаленную обитель, чтобы снова научиться и привыкнуть быть одному.

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84