И в трубке раздались короткие гудки.
Буквально через полчаса перепуганный Марк уже трезвонил в дверь квартиры Фаусты. Открыли почти сразу: с порога ему улыбалась свежая, цветущая Таня.
– Маркуша, – мяукнула она и с наслаждением повисла у него на шее.
Он подхватил девушку, прижал к себе, потом поставил на пол и с тревогой заглянул ей в лицо.
– Что здесь случилось, Таня?
– Ничего, – рассмеялась она, целуя его в ухо. – Мы еще посидели с Фаустой Петровной, а потом она уехала по делам. Я в квартире одна.
– Я звонил… Там какая-то старуха ответила по телефону. Несла полный бред.
– Да не туда попал, наверное. Мало ли на свете сумасшедших.
– И правда. Я даже как-то не подумал. Как услышал это, почему-то так испугался…
– Перестань, – сказала Таня, не переставая целовать его. – Зачем омрачать такой чудный день? Ведь сегодня наш день.
Девушка так и льнула к Марку, обвивалась вокруг него лианой. Прежняя подростковая угловатость, скованность, робость, глухое сопротивление тела, приводившее Марка в отчаяние, – все это исчезло, словно по мановению волшебной палочки.
«Неужели это новость о женитьбе на нее так подействовала? – с изумлением подумал он. – Вот ведь, право, женщины, никогда не знаешь, чего от них ждать. Кто бы мог себе представить, что известие о законном браке способно пробудить в них чувственность?»
Прижимавшееся к нему тело было живым и горячим; из него фонтаном била красно-оранжевая сексуальная энергия. Марк никогда раньше не замечал, какой же красавицей была его невеста. Такая стройная, ладная, длиннющие ноги, кудрявые пепельные волосы, а уж глаза – самые удивительные глаза на свете: глубокие, карие, горящие угрюмым темным огнем. Подумать только, что еще вчера он считал, что их отношения начинают себя исчерпывать.
– Как же я испугался, – повторил он, обнимая ее. – Как ребенок, ей-богу. Глупость какая-то полная.
– Марк…
Она прижималась к нему все лихорадочнее; лицо стало отсутствующим, глаза закатывались под веки. Дрожь возбуждения быстро передалась и Марку. Его руки заскользили по красному шелковому платью.
– Какое красивое платье, – сказал он. – Я его еще ни разу не видел.
– Сними его с меня, – попросила она.
– Таня, ну не здесь же! Не на пороге! Вдруг Фауста Петровна придет?
– Нет, – капризничала она, – я хочу именно здесь. На пороге.
– Тебе же будет неудобно. Так будет еще больнее.
– А я хочу, – настаивала она, стаскивая с себя платье.
Он хотел было сказать «ладно», но даже не сказал, с такой страстью его швырнуло к ней, и, даже не успев сообразить, что делает, он полностью воткнулся в нее, вошел как нож в размягченное масло.
Таня сказала «ах!» – даже не крикнула, а сказала, словно для порядка, – и на ковер вытекла тонкая струйка крови.
– Тебе не больно? Да, не больно? – спрашивал он в полном восторге, стараясь заглянуть ей в глаза, но ее лицо было спрятано за перепутавшимися длинными волосами. И оттуда, из-за волос он услышал:
– Еще…
Они еле успели в ЗАГС до закрытия. Заполнили положенные вопросники. Такие чистые, примерные анкетки: возраст жениха – двадцать пять, возраст невесты – двадцать, количество предыдущих браков – ноль. По дороге домой обсуждали, стоит ли устраивать настоящий свадебный прием и куда девать родственников, которые приедут из Крыма.
Еще обсуждали, какое купить Тане платье и нужна ли фата.
Вернувшись в квартиру, они открыли еще одну бутылку шампанского и выпили за будущее счастье.
Из спальни Фаусты заголосил зверечек – Таня сбегала, накормила его, погладила по плюшевой спинке.
Зверечек довольно урчал.
Ждали доктора ужинать, но она задерживалась. В конце концов, молодые перекусили без нее и отправились спать: очень уж они сегодня устали.
А рано утром их разбудил сумасшедший шум, и крики, и непрерывные звонки в дверь.
Открыв, Таня узнала, что на берегу озера, под большими деревьями найден разодранный труп Фаусты Петровны.
Неизвестный зверь похитил у доктора тело, и дух, и душу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Сон, вызванный полетом пчелы
вокруг граната, за секунду
до пробуждения
Глава первая
ЭФФЕКТ ОККЛЮЗИИ
Со времени смерти Фаусты Петровны прошло три года.
Следствие тянулось долго, месяцев девять, и в конце концов было остановлено за отсутствием улик. Правда, капитан Сергеев еще долго наведывался в зеркальный пентхаус: все никак не мог поверить, что придется уйти ни с чем. Поначалу Таня вежливо терпела его визиты, даже угощала чаем. Но потом он так ей надоел, что один раз она смешала для него в баре ярко-красный обжигающий коктейль («Кровавая Мэри», – сказала она с улыбкой, протягивая стакан довольному следователю), и, отведав этого напитка, капитан больше не возвращался. Трудно сказать, что с ним стало: Тане его дальнейшая судьба была безразлична, ее очень раздражали его постоянные визиты и расспросы.
Хотя расспрашивать, честно говоря, было о чем. Например, безусловно странным казалось то, что буквально за два дня до смерти Фауста составила и легализовала у нотариуса завещание, по которому все ее имущество и сбережения доставались Тане. Понятно, что этот факт не мог не вызывать подозрений у следствия.
Еще более странной оказалась приписка к завещанию. Единственным условием, которое Фауста ставила Тане для вступления во владение имуществом, была смена имени. Таня должна была отказаться от своего и официально принять имя Фауста.
Разумеется, Таня исполнила последнюю волю покойной, хотя это почему-то неприятно поразило Марка. Он даже предлагал не брать наследство, лишь бы этого не делать. Но Таня – то есть, по-новому, Фауста – только недоуменно пожала плечами: право же, Марк, ты просто глупый мальчик, кто же отказывается от такого богатства из-за пустяков? Да и потом, ей будет даже приятно носить имя Фаусты Петровны, безвременно погибшей в день их помолвки: она была для нее второй матерью, учителем, образцом для подражания, короче, Таня даже хочет, да-да, просто мечтает, чтобы ее называли Фаустой. Это настоящая честь. А если бы Фауста Петровна не попросила об этом в завещании, она бы сделала это и сама, по доброй воле. Вот так.
Правда, Марка эти разговоры ни в чем не убедили, но делать было нечего. С поразительной легкостью и быстротой все окружающие забыли о настоящем Танином имени и стали звать ее Фаустой. Причем совершенно с тем же почтением, что и раньше к доктору. Уж какие там: «А вы кто? Как ваши инициалы?»! Нет, боже упаси!
– Здравствуйте, Фауста Петровна, – говорил мойщик окон, который по-прежнему являлся раз в неделю.
– Здравствуйте, доктор, – лепетали зеркальнолицые клиентки, которые продолжали аккуратно являться на прием. Новая Фауста ухаживала за их кожей с теми же бесстрастностью и эффективностью, что и старая, – хоть и без ассистентки, – и клиенткам было этого достаточно. Они словно не хотели замечать, что доктор помолодела на тридцать лет и, если хорошенько разобраться, даже еще не окончила медицинский институт. Впрочем, кому придет в голову спрашивать диплом у человека, чьи руки творят чудеса с вашей кожей? Да и взгляд у доктора тоже не располагал к подобным вопросам: невозмутимый и недобрый, не отражающий света. Непрозрачные карие глаза, которые знают все о разглаживании морщин, о механизме смены молодости старостью и о возвращении назад.
Марка эта ситуация крайне раздражала. Он говорил, что это абсурд, не хотел смириться и называл жену только Таней. Более того, он требовал, чтобы и все остальные в его присутствии обращались к ней так же. Доктор вздыхала и с улыбкой объясняла растерянным домработницам:
– Ну, что поделаешь! У моего мужа причуды. Знаете, он ведь ученый, историк. А все ученые в быту очень капризны.
– Да, ваш муж – большой оригинал, Фауста Петровна, – поспешно соглашались домработницы.
– Дуры! – в сердцах орал Марк и выскакивал за дверь.
– Ну не сердись, Маркуша, – с неизменной нежностью говорила Фауста и шла вслед за ним. И продолжала убеждать его там, за дверью: – Почему ты из-за этого раздражаешься? Это ведь такой пустяк!
– Я не знаю, Таня, пойми… Не знаю, но мне это кажется невыносимым. Слышишь, Таня?
– Глупый мальчик, – мурлыкала Фауста, и за дверью раздавался продолжительный звук поцелуя.
Домработницы переглядывались. Ну что тут скажешь! Хозяйкин муж! А у хозяйкиного мужа прав, пожалуй, не меньше, чем у хозяйкиного кота.
Между прочим, о коте: он перешел по наследству к новой Фаусте вместе с остальным имуществом, не выразив по этому поводу ни малейшего протеста. Он по-прежнему постоянно валялся на кровати, среди пуха и зеркал, мерзко выл, когда хотел есть, был любим и называем зверечком и живоглотиком.
Марка зверечек терпел. Собственно, выбора у него не было.
Приобретя наименование «муж», Марк приобрел и новые права, а именно: валяться, жрать за троих и жалобно выкликать к себе жену, когда становилось скучно. И странное дело: такой энергичный молодой мужчина, подающий надежды ученый, которого ожидала блестящая научная карьера, мгновенно распустился, погряз в комфортабельном быте, увяз в пухе белоснежной постели. С того самого дня, когда они с Фаустой – то есть с Таней – поженились, а это произошло довольно быстро, как только минул сороковой день по доктору. А может быть, и еще раньше, со дня помолвки и смерти той, старой Фаусты Петровны.
