– Если взять шкуру молодого волка, – говорил он, – вырезать из нее подвязки для чулок и написать на них своей кровью магические слова «abumaleth cados», то в таких подвязках на скачках можно обойти самых быстрых лошадей из самых лучших конюшен.
– Abumaleth cados, – зачем-то повторяла доктор, а Тане на позитивной волне отношения к миру были неприятны и эти непонятные, ненужные слова, и весь их разговор. Что, поговорить, что ли, больше не о чем, кроме как о волках и оборотнях?
– А ребенок-то спать хочет, – проявила неожиданную заботу Фауста Петровна, взглянув на молчаливую Таню.
Та принужденно улыбнулась.
– Ну хорошо, – подчеркнуто быстро согласился Марк. – Тогда я пошел?
– Да нет уж, – очень медленно произнесла доктор, – оставайся.
Марк смутился, но возражать не стал.
– Спокойной ночи, Фауста Петровна, – сказала Таня, вставая с дивана. Взяла Марка за руку и повела в отведенную ей комнату рядом с гардеробной.
– Спокойной ночи, – ответила доктор, глядя им в спину остановившимися глазами.
Этой ночью все опять повторилось сначала. Пыхтящий, обливающийся потом Марк, смятые, изжеванные простыни, Таня, зажимающая себе обеими руками рот, чтобы не кричать – и опять ничего, никакого результата. Дверь в эротический рай не хотела открываться; красивая жизнь не складывалась, вылезая наружу неэстетичными физиологическими углами. Тошнотворные запахи, торчащие отовсюду волосы, капли пота, выпуклости, впадины – и все как-то криво-накосо, ничего друг к другу не подходит, колет, жмет, натирает, вызывает отвращение.
– Но ведь нужно как-то это преодолеть, – шепотом убеждал Марк. – Вот увидишь, дальше будет совсем по-другому.
Но представить, что дальше будет по-другому, невозможно, невыносимо тошнит от запаха плоти и от липкой спермы, и хочется только одного: скорее выбраться из этого потного, мокрого хлюпанья, которое неизвестно почему называют красивыми словами «добиться», «соединиться», «взойти на ложе». Какое там «соединиться»! А люди этого ищут, добиваются, даже идут на преступления, но зачем – того не понять из-за двери железной девственности, когда находишься с той, другой ее стороны.
Таня почти завидовала Фаусте Петровне, оставшейся в гостиной в строгом, чистом одиночестве. Наверно, сидит и смотрит вдаль, а на душе у нее светло и печально, и дух ее устремляется к концу земель, вслед за паломниками, которым она вылечила ноги.
А Фауста действительно сидела перед стеклянной стеной и неотрывно смотрела, но не вдаль, а вниз, в гущу деревьев, в которой шевелилось что-то темное и бесформенное. Прекрасная доктор впервые сидела перед окном как старая женщина: урчащий мягкий кот на коленях и тихая жалобная музыка старинного романса на стихи Пушкина:
Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей.
Они унылые мечтанья
Живее пробуждают в нас,
Так иногда разлуки час
Милее сладкого свиданья.
И не светлая печаль, а тоска грызла сердце доктора. Так вот она какая, последняя любовь. Последняя, неразделенная – а, казалось бы, ей должен сопутствовать ясный свет мудрости, грустная улыбка понимания и всепрощения. Но нет, подлые животные страсти не хотят отхлынуть, лезут наверх, корежат ровную поверхность безобразными горбами и шишками, выделяются какой-то белой густой мутью. Только начнешь мечтать о покое, о чистых, как неизвестно откуда валится опять эта лихорадка, и мутит голову, колет в груди, и скручивает живот, словно судорогой. А чем старше становишься, тем уродливее делаются эти физиологические вздрагивания. И тело сдает: там болит, там ноет, и ни на что нет сил, только проклятая лихорадка гоняет по телу жар – вверх-вниз.
Да и в душе уже не остается сил для этой последней, невкушенной любви. И хочу его видеть, и не хочу, и не могу не видеть, ищу его каждую минуту – не нахожу, ласкаю в мыслях, целую взасос, обнимаю: в мыслях легко, нигде не болит, нигде не давит и не воняет, словно ты чистый, но у чистых не бывает таких мыслей, они отделили ночь от дня и землю от моря. А ты корчись здесь, среди безнадежного завывания ветра и колыхания больших деревьев у озера, где бродит похотливый и жестокий зверь. Бродит, ставит одну за другой на влажную от дождя глину прямые мощные лапы: шлюмф-шлюмф, царапает асфальт длинными когтями. Вот она, вот она, последняя любовь: хочу его видеть и не хочу, хочу и не получу, и даже не из-за той, другой, а просто сил больше нет подойти и взять то, что хочется.
– Они унылые мечтанья
Живее пробуждают в нас, –
тихонько напевала Фауста Петровна, слушая, как возятся и тяжело дышат те двое за стеной. И вот ведь, стараются, выбиваются из сил, надеются выстроить жизнь, в которой не будет ни зверей, ни воды, ни темных бесформенных деревьев. Надеются положить гладкий асфальт дневного бытия на вязкий черный кисель, на ухабы и дыры бездонного хлюпающего хаоса.
– Так иногда разлуки час
Милее сладкого свиданья.
Они надеются, что у них что-нибудь получится.
Но, по крайней мере, то, чего они добивались в ту ночь, у них так и не получилось.
Глава одиннадцатая
КАРЦАНГ
С тех пор как Таня поселилась у Фаусты Петровны, прошла неделя, и за эту неделю девушка уже не раз пожалела, что легкомысленно отказалась от своей квартиры.
Нехорошо было жить в зеркальном пентхаусе. Невесело. В стеклах вспыхивали подозрительные блики, за закрытыми дверьми раздавались скрипы, шарканье, а бывало, и сдавленные стоны. В сумеречный час, когда за окнами начинал бушевать ветер, а по косогору тянулись в сторону леса сломленные усталостью паломники, в хрустальном дворце могли произойти не слишком приятные встречи.
Конечно, новостью эти встречи не были. Тане и раньше случалось видеть звероподобную старуху в декольте и рогатом чепце. И нет бы ей поберечься, не совать свой нос куда не просят! Ведь доктор говорила ей, говорила на следующий же день после переезда, в первый раз оставляя ее одну в квартире:
– Делай что хочешь, Таня, только не ходи без меня в гардеробную.
А потом добавила, уже от входной двери:
– И еще поменьше крутись перед зеркалами, очень тебе советую.
«Не смотрись в зеркала, моя девочка, не смотрись в зеркала».
И что же сделала Таня? Конечно, тут же побежала в гардеробную, поглядеть, что там есть интересного.
Зажгла свет в овальной комнате без окон, состоящей из сплошных зеркальных дверей стенных шкафов. Ничего; чистота, как обычно, стерильная, ни пылинки. Все вещи аккуратнейшим образом разложены по местам.
Таня пожала плечами: вот, дескать, глупости. Потом погляделась в зеркало и охнула. Вместо белокурой кареглазой красавицы из стекла смотрело зверское, темное, морщинистое лицо. Топорщились хрящеватые уши, подпиравшие гобеленовый чепец с брошкой, черные кладбищенские тени обрамляли злобные глазки. Чудище плотоядно улыбалось и помахивало Марковой сумочкой. В другой руке страхолюдина держала банку из-под бензол-бензоата, откуда торчала красная свиная колбаска.
– Уйди, уйди, – заверещала Таня и замахала на отражение обеими руками.
Но старуха только мерзко осклабилась в ответ и высунула из зеркала большую фигу с грязными ногтями. А потом с непристойным хихиканьем махнула длинным подолом и засунула банку с колбаской себе под юбку.
Тогда Таня оглушительно завизжала и выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Вылетела в гостиную и шлепнулась в кресло, под гравюрой с Марковым зверем.
На шум из спальни вылез живоглотик: принюхался, повел наглой мордой и презрительно фыркнул на Таню.
Больше, конечно, девушка в проклятую гардеробную не ходила. Но привидение не отставало: мелькало то здесь, то там, лезло из зеркал, строило похабные рожи. Один раз, путаясь в словах и запинаясь, Таня даже пожаловалась на старуху Фаусте, но та только махнула рукой с раздражением:
– А-а-а!
А потом крикнула с нажимом в голосе:
– Дура!
Таня не поняла, кто из них дура: сама Таня или старуха. Когда же попыталась выяснить хоть что-нибудь, услышала только:
– Говорила тебе, не смотрись в зеркала. Когда женщина ухаживает за своей красотой, все то темное и страшное, чему она не дает вылезти наружу, копится в зеркале ее гардеробной. Мои как бы не существующие морщины, прыщи и жировые складки запечатлены там, на теневой стороне. И твои, кстати, тоже: и настоящие, и будущие. Говорила же, не глядись подолгу в зеркало, увидишь свое настоящее отражение.
– Но разве мы с ней похожи? – начала было возражать Таня, но Фауста не дала ей закончить. Развернулась и ушла, оборвав девушку на полуслове.
Да и по ночам было несладко. Марк не хотел оставаться в доме Фаусты до утра, уезжал к себе: с утра ему рано вставать – то в библиотеку, то лекции читать. Таня дулась, обижалась, но когда Марк чего-то не хотел, его было не уговорить, не улестить никакими способами. Танины мечты о красивой совместной жизни сразу полиняли и раскрошились. Осталась только бесконечная боль, с которой так ничего и нельзя было поделать: несмотря на все Марковы старания дело не продвигалось, и молодой человек, кажется, стал уставать от своей героической роли.
