— Ваша дочь умирает в госпитале в Нсякре, — говорит Малика, наконец дозвонившись к отцу Жоржетты.
— Как это? Кто вы, откуда у вас номер моего домашнего телефона?! Вы шантажируете меня! — Напуганный мужчина повышает голос.
— Ты, образованный дегенерат! Ублюдок! — Женщина уже не владеет собой. — У меня племянница такого же возраста, как твоя дочь, и я в жизни не позволила бы ее так изуродовать!
Отец и мать пострадавшей прилетают правительственным вертолетом, который приземляется в центре деревни, и для жителей это становится настоящей сенсацией.
— Мы забираем дочку в город, — говорит стройный чернокожий мужчина с безупречным оксфордским произношением. Он убирает всех с дороги, относясь к окружающим его врачам, миссионерам и Малике с Марысей как к надоедливым выскочкам.
— Вы сделаете это, только если доктор разрешит! — Ливийка упрямо вздергивает подбородок и перегораживает ему дорогу.
— Отойди! — Мать Жоржетты, статная ганка с гордо поднятой головой, машет перед лицом Малики руками с разрисованными ногтями, как будто отгоняет назойливую муху.
— Я сейчас эти твои ногти в дерьмо всажу! — кричит невысокая арабка и подскакивает к расфуфыренной африканке.
— Позвольте. — Мужчина из консульского отдела ливийского посольства осторожно отодвигает коллегу и становится перед матерью, предъявляя свое удостоверение: он — глава ганского отдела Организации прав человека, Квафи, внук Кваме Нкрумаха[27].
Это производит эффект взорвавшейся бомбы. Родители искалеченной девочки буквально на глазах съеживаются, делаясь маленькими и незаметными.
Старый колдун Вуду из племени ашантов
Прошло два месяца с момента страшных событий в провинции. Марыся, каждый день отправляясь в школу, надеется увидеть любимую подругу. Наконец та звонит.
— Жоржетта, как приятно тебя слышать! Как хорошо, что ты отозвалась! Я так по тебе скучала! — радостно кричит в трубку Марыся. — Почему ты не брала трубку?
— Послушай, хватит уже звонить! — говорит африканка ледяным тоном, после чего Марыся, выпучив глаза, нервно сглатывает слюну. — Вы разрушили мое счастливое детство, карьеру моих родителей. Так чего ты еще хочешь? Отвали от меня, паршивая арабка!
— Но…
— Не перебивай меня, сейчас я говорю! Родители развелись, у мамы отобрали лицензию юриста, ей грозит тюремное заключение на пять лет за какое-то там соучастие. Отец потерял авторитет, и его работа в Министерстве висит на волоске. Бабушке, слава богу, ничего не сделали, так как нет ни доказательств, ни свидетелей. Мы вынуждены были выехать из нашей прекрасной виллы, так как ежедневно какие-нибудь воинствующие борцы за права человека бросали в окна яйцами и помидорами. Сейчас я вылетаю в Англию, буду там учиться и надеюсь, что никогда больше тебя не увижу. Ну что, ты довольна? Можешь радоваться вместе с твоей глупой теткой, которая любит во все вмешиваться и совать свой нос туда, куда не надо.
— Жоржетта, мы же спасли тебе жизнь, — шепчет Марыся, у которой от шока перехватило дыхание. — Пять девочек умерли, а ты осталась искалеченной на всю жизнь.
— Лучше бы я сдохла, как тот вонючий шакал, чем переживала сейчас такой позор моей семьи. На устах всех людей, в прессе… Еще вас показывают на наше несчастье!
— Что ты говоришь?! Ты должна быть благодарна, а не проклинать нас.
— Сейчас я — настоящая африканка, а ты грязная арабка! Ты никогда не сможешь меня понять.
Марыся маленькими ручками стискивает свой розовый мобильник и, потрясенная, умолкает. В таком состоянии ее застает бабушка.
— Внученька любимая, что случилось? — Она садится около Марыси и обнимает девочку за плечи. — Плохо себя чувствуешь?
— Да, я хочу лечь. — У девочки нет желания делиться своей болью с другими и открывать не в первый раз израненное сердце.
У нее в голове все время звучат слова Жоржетты. Ей не понять, почему такая умная и не по годам взрослая девочка возненавидела тех, кто ее спас, почему она осуждает их, а не живодеров. Хуже того, гордится своим теперешним состоянием.
И действительно, маленькая арабка никогда ее не поймет. После этого разговора Марыся ходит как сомнамбула и все делает машинально. Слушает лекции в школе, сдает контрольные работы, участвует в торжественных заседаниях и выездах, но душой она где-то далеко. Чувствует себя так, словно смотрит на мир через непрозрачное стекло. Редко смеется, не кричит, не трогает Дарью, не дерзит теткам и бабушке, не бегает и не скачет на месте, как это было раньше. Женщины замечают эти перемены, но объясняют все малярией и более поздними страшными переживаниями. Они пытаются вовлечь подрастающую девочку в жизнь семьи, встряхнуть и разбудить ее, но Марыся по собственной воле не участвует в совместных делах, только если ее просят об этом. Когда она дома, то предпочитает оставаться в своей комнате, и это страшно раздражает всех женщин. Она достаточно быстро делает уроки, немного играет на компьютере или роется в Интернете, а остальное время проводит в кровати. Ее личико, всегда розовое и кругленькое, нездорово вытягивается, приобретает землистый оттенок, под глазами появляются фиолетовые синяки.
— Мириам, едем на прекрасную экскурсию! — громко объявляет Малика, влетевшая, как буря, в комнату девочки. — На все выходные! Девушки не хотят подключиться, но ведь на тебя это не распространяется?
— А куда?
— Поедем в Акосомбо, а оттуда по реке в дельту Вольты к специалистам вуду, — взволнованно отвечает Малика. — Супер, так ведь?
— Значит, к колдуну? Говори, тетя, откровенно, — Марыся не дает себя обмануть и знает, что после случая с Жоржеттой некоторых слов в доме стали избегать.
— Ну да…
— А что это — вуду? — интересуется девочка. — Если никто не хочет ехать, значит, в этом есть что-то опасное или глупое.
— Немного того и другого, — признается тетка. — Это очень древние ритуалы, при которых человек очищается от грехов и болезней и после этого будет как новая копейка, — смеется она. — В конце дают тебе какие-то защитные амулеты, и с этой минуты идешь по жизни припеваючи. Разве нам обеим помешает такая терапия, что скажешь?
— Все это хорошо звучит, но… — говорит Марыся. — Может, там меня принесут в жертву? Ведь никогда не знаешь, чего от них ожидать, — рассуждает она вслух и впервые с незапамятных времен осторожно улыбается.
— С нами едет Анум, значит, у нас будет секьюрити.
Первые сто километров дороги из Аккры в Акосомбо пролетают весело и незаметно. Буквально все время путешественники слушают арабские мелодии, которым вторят Малика с Марысей, или африканские, известные Ануму. Они дурачатся под музыку, подпевают и шутят. Автомобиль паркуют на побережье и, веселые, направляются к одноэтажному суденышку, которое словно только их и ждало. Анум разговаривает с перевозчиком на одном из местных диалектов, а Марыся и Малика, глубоко вдыхая бодрящий воздух, наслаждаются непривычным пейзажем. Марыся чувствует, как снова пробуждается к жизни.
