Ознакомительная версия. Доступно 41 страниц из 271
— Где ни ты, ни я не смогли бы на самом деле жить. Увы.
— Тогда давай вычтем всю эту романтическую чепуху. Но почему это должна быть тюрьма?
— Потому что любовь — тюрьма.
Он улыбнулся в темноте.
— Значит, если бы я любил тебя не так сильно, моё предложение было бы более приемлемо?
— Я вовсе не так независима, как ты вообразил. Поэтому чувствую, что мне следует держаться за то немногое, чем обладаю.
Дэн откинулся на стуле и скрестил руки на груди.
— Знаешь, я иногда думаю, что на самом деле тебе так и не удалось отпасть от веры.
— Почему ты это говоришь?
— Самоотречение и безбрачие как путь к совершению добра?
— Самоотречения требовал совсем другой путь. — Она долго искала слова, наконец нашла: — Если бы всё, что мне нужно, было — закрыть глаза и почувствовать себя защищённой…
— Господи, да этот образ никуда не годится! Меньше всего мне хочется, чтобы ты глаза закрыла. Ты забываешь, что рыцарь тоже в беде, не только прекрасная дева. — Он понимал, что её молчание не было знаком согласия, что именно в этом она более всего тверда. Он снова подался вперёд. — Мужчинам вроде меня не так уж трудно найти в женщинах объект сексуальных — или даже интеллектуальных — игр. То, что я ищу в тебе, — совсем другое, оно кроется у тебя внутри, в твоём существе, оно существует и во мне, и где-то между нами; это делает такую полужизнь-полулюбовь невозможной. И решает здесь не разум, Джейн. Дженни Макнил прекрасно знает, что её используют, она говорит об этом открыто и объективно, как… как свойственно умным девочкам её поколения. С жестокой откровенностью говорит о том, каким представляюсь ей я. И позволяет и дальше её использовать. При этом мне отводится роль участника интересного опыта. Если пользоваться терминами твоей новой веры, она и я — мы оба как бы материализуем друг друга. Становимся литературными персонажами. Забываем, как это — видеть друг друга целиком. Приходится выдумывать роли, играть в игры, чтобы не видеть пропасти, нас разделяющей. Встретив тебя снова, я вдруг увидел всё это, понял, что было неправильно с самого начала, почему ты — единственная женщина, способная увести меня от всего этого. — Он перевёл дух. — На самом деле я и не ожидал, что ты скажешь «да». Но все последние дни у меня было ощущение, что мы с тобой ведём себя, как создания кого-то — или чего-то — другого, чуждого нам обоим. Так вести себя всегда было неправильным с точки зрения наших прошлых ожиданий и взглядов. Говорить не то, что на самом деле думаешь. Судить не по собственному разумению. Я просто хотел дать нам обоим хоть какой-то шанс. Вот и всё.
Джейн сидела неподвижно, словно её сковало холодом; впрочем, к этому времени, насколько Дэн мог судить по собственным ощущениям, она, видимо, и в самом деле замёрзла. Он взглянул на неё, и в том, как она сидела, съёжившись и по-прежнему засунув руки в карманы пальто, виделись и упрямство, и беззащитность. Он помедлил немного, потом поднялся на ноги, обошёл столик и протянул ей обе руки.
— Идём. Пока я не заморозил тебя до смерти и в буквальном, и в переносном смысле.
Она медленно вытянула руки из карманов, позволив ему поднять её на ноги, и осталась стоять так, не отнимая рук. Лица её он видеть не мог.
— Если бы только я могла объяснить…
— Это не имеет значения.
— Ты ни при чём. Это всё я.
Она сжала его ладони, и минуту-другую они так и стояли, ни слова не произнося. Потом она высвободила свои руки и снова засунула их в карманы пальто. Наконец они направились к дверям отеля. Но прежде, чем войти в полосу света, падавшего из дверей, Джейн остановилась и, впервые с начала их разговора, посмотрела Дэну в глаза:
— Дэн, ты не думаешь, что завтра мне лучше лететь прямо в Рим?
— Если ты хочешь, чтобы я никогда в жизни тебя не простил, — улыбнулся он.
Она вглядывалась в его глаза серьёзно, без улыбки, потом потупилась, не убеждённая его словами. Тогда он сказал:
— В любом случае это будет несправедливо по отношению к Ассадам. Теперь, когда они обо всём позаботились.
— Ну просто…
— А мне послышалось, кто-то здесь говорил о безграничной дружбе.
В конце концов она всё-таки неохотно кивнула, соглашаясь. Он шагнул к ней, положил руки ей на плечи и поцеловал всё ещё склонённую голову.
— Ты иди. А мне надо выпить. Всего один бокал. В одиночестве.
— А мне хочется купить тебе всё содержимое этого бара.
— Какое тщеславие! Иди ложись.
Она пошла, но в дверях обернулась — посмотреть, как он стоит там, в полутьме. Это был полный сомнения взгляд, будто она всё ещё хотела спросить, уверен ли он, что ей не следует завтра же улететь в Рим, и в то же время — как ни парадоксально — в нём была и обида, будто её незаслуженно, словно наказанного ребёнка, отослали спать. И она ушла. Он отвернулся, постоял у балюстрады на краю террасы, дав Джейн время взять у дежурной ключ от номера и подняться к себе. В действительности пить ему не хотелось, просто он старался избежать неловкости при прощании на ночь у дверей в коридоре, уставленном торжественными медными вазами с аспидистрами. Он чувствовал себя странно спокойным, почти удовлетворённым, будто тяжкая ноша наконец-то свалилась с плеч. Слово было произнесено, и то, что стояло между ними, пусть даже это не было его — или Элиота — знакомым совокупным призраком, растаяло.
Пару минут спустя он поднялся в свой номер и заставил себя упаковать вещи для завтрашнего путешествия. Ничего не произошло, всё это был сон, придуманная сцена. Но что-то в нём всё прислушивалось, не раздастся ли стук в дверь, не встанет ли у двери тёмная фигура, и само собою придёт решение, не требующее слов: так было бы в сценарии, где сжатое до предела время торжествует над медлительным упорством реальности; но Дэн ещё и боялся, что такое может случиться, понимал — это будет неправильно, слишком легко.
Его обуревали противоречивые эмоции, складываясь в уравнение, не поддающееся решению, слишком сложное при его слабом знании математики чувств. Уязвлённое самолюбие — ведь его отвергли; банальное утешение, что отказ, по всей вероятности, не вызван физическим отвращением; нелепость происходящего; абсурдность её попытки представить отказ как благо для него самого; ужасающая негибкость её устоявшихся представлений о нём и о себе самой; растущее влечение к этой женщине; её неловкое предложение завтра же улететь в Рим: как они далеки друг от друга, как на самом деле близки… а Дженни… а Каро… у него опускались руки. Может быть, так, как есть, — лучше всего: между ними осталась тайна, загадка, упущенная возможность.
В темноте, улёгшись в постель, свершив это еженощное возвращение в материнское лоно, он некоторое время лежал, глядя в потолок; потом грустно улыбнулся сам себе: улыбка была прямо-таки метафизической — его потенциальное «я» улыбалось «я» реальному, идя с ним на мировую. Ты выживешь, уцелеешь — ведь ты англичанин: ты от младых ногтей знаешь, что всё, в конце концов, лишь комедия, даже если мишень для насмешек — ты сам, и твой великий шаг во тьму — всего лишь шаг с terra firma420 на кожуру от банана.
Ознакомительная версия. Доступно 41 страниц из 271
