«Устройство ночного света. Стекло. Латунь. Произв. Бельгия», — написано на бумажке от руки. И рядом цена. Требуется усилие, чтобы считать нули в правильном количестве: «12 000 000 руб.». Двенадцать миллионов. В десять раз меньше, чем ее вина перед государством. В пять раз больше, чем есть у Яси.
Она ходит в магазин каждый день. Товар иногда уценивают. Товар ведь иногда уценивают. В два, в три раза. В ее снах ночник накрывает ее кровать узором разноцветных пятнышек. На вторую неделю мамина лампа из витрины пропадает. «Купил кто-то утром», — равнодушно сообщает продавщица. Видно, что она привыкла к таким горячечным вопросам и отчаянию в глазах бывших владельцев. И слезами ее не проймешь. Купил кто-то утром. Все. Весь разговор. У нас обед с тринадцати до четырнадцати.
На дворе почерневший от зимы город кутается в промозглые туманы. Если хорошо вслушаться, в них можно различить пароходные гудки кораблей, которые никогда не ходили по Свислочи.
Ну и где ты теперь, Царица Неба и Земли? Ну и где теперь все твои чудеса? Где твоя забота? И где твоя милость?
* * *
В кафе «Лондон» редизайн. Убраны: пузырьки, баночки, жестянки с чаем — все то, что напоминало о тенниеловском измерении слов «Лондон» и «Англия». Оставлены: такси со стеклышками на месте фар, воздушные шары и Вестминстерский дворец из папье-маше. У Яси ощущение, что кафе повзрослело вместе с ней. И точно так же, как Яся, избавилось от наивных иллюзий.
Такова минская традиция: как только место становится важной частью чьих-то жизней (например, самым теплым воспоминанием о юности), его переделывают. Возможно, за этим следит специальный бюрократ из Вселенского Исполкома.
На месте полочки с книгами, на которой когда-то жили муми-тролли, — стопка журналов. В стопке роются два гика. Пока не отрубилась сеть, они были загипнотизированы экранами своих девайсов. А теперь они перекладывают журналы, просматривая заголовки точно так же, как четверть часа назад скользили глазами по сообщениям в лентах. Они натыкаются на два номера летнего глянца с рейтингом «самых богатых и влиятельных».
— Во, гляди! — показывает один другому фотку Ясиного отца на обложке.
Они берут журнал с собой и садятся за столик шэрить его друг с другом.
— «Я занимаюсь спортом не менее двух часов в день», — дразнясь, зачитывает первый фразу из интервью, которое однажды уже пробегала глазами Яся. — Отвечаю, чел хочет жить вечно. Думает, что он, типа, сверх-бобёр и лаванда его удержит от старости и смерти. Будет бесконечно руф коптить. — А я думаю, он конкретный пёрд, — говорит второй.
— Жрет, небось, только органику, бегает, прыгает, сука, приседает. Чтобы выщелачивалось! Во! Ты это послушай! «Мое утро начинается с доклада секретаря, распечатавшего мэйлы, пришедшие мне в электронную почту». Ты прикинь, ну! Ему распечатывает мэйлы! Олд-пёрд! Стоунэйдж-фаг!
— Не, и все-таки он мужик. Олд-пёрд, но мужик.
— Чего это мужик? Где он мужик? — захлопывает журнал первый гик. Он достает из кармана штанов ручку и начинает самозабвенно дорисовывать Ясиному отцу на обложке рога. На запястье у гика — часы «Электроника» 80-х годов прошлого века. Рога получаются состоящими из множества телескопических сегментов. Такие рога, наверное, можно даже втягивать.
— Ну. Давай объективно. Он же как Джобс. Или как Шварц. Тут под ним всё. И все. Прикинь в такой стране десять в девятой наколотить.
— Так а что тут такого? — Первый гик рисует Ясиному отцу кустистые брови. Ему явно нравится уродовать это лицо.
— Ну, иди гиг сам заработай, потом поговорим.
— Во-первых, не два в девятой, а даже больше, — задумавшись, говорит первый гик, не прекращая раскрашивать портрет синими чернилами. — У него миллиард еще пять лет назад был, писали еще, помнишь?
— Ну вот! Олд-пёрд, но качает!
— Качает! Но не по смарту! Канал хороший. И файрвол снесен. У всей страны. Специально под него.
— Ну, тут какой бы канал ни был — ты давай попробуй сам отгрузи себе два в девятой, и поедем на Сулавеси грибы жрать. В коопе.
Первого гика почему-то сильно раздражает демонстрируемое приятелем уважение к Ясиному отцу. Он начинает зарисовывать фотографии глаза:
— Знаешь, вот когда в девяностых Ходор русский «Апатит», «Норникель» и «Сургут» себе тэгнул, тут нужны были и яйца, и смарт. Потому что теоретически любой мог. А тэгнул он. Респект. Вот к нему — вопросов нет. И к любому, кто в девяностых проапгрейдился. А эти все, из нулевых… У них же ни яиц, ни смарта. Они страну качают, а специальный червь антивирус в дауне держит.
— То есть нечестно? Так давай, Рэм! Сам так читни!
— Да не в том дело! Это чмошно! Чмошники они все! Эти крутари на тонированных «Бентли» с тремя нулями в госномере! Они ж наверху потому, что менты, прокурва и следаки других никуда не пускают. Потому что эти по проспекту с мигалками, а все остальные на красном за гайцами, очереди в дело войти ждут. Что, это по Джобсу? — Гик протыкает острием своей ручки сначала один глаз Ясиному папе, потом принимается за другой.
— Ну теоретически и ты, Рэм, мог бы в пул воткнуться. Он же не бог.
— Не бог! — передразнивает его первый гик. — Тут уже с властью синхронайз — непонятно, где что начинается. И это фарэва: бабло мажет власть, власть мажет бабло. И детки у него в шэре будут, поверь. А сейчас детки в Калифорнии, на папину лаванду стэнфордский master of business administration в себя заливают. И потом будут у нас стартапы покупать и свои юзерпики кривить.
Выколов портрету глаза, гик начинает покрывать лицо крупными язвами. Некоторые из них кровоточат. У него получается так быстро и хорошо, как будто он занимается уродованием портретов на постоянной основе и получил специальное профессионально-техническое образование в этой области. Яся выбегает из кафе, захватив второй журнал с рейтингом «самых богатых и влиятельных». Она не хочет, чтобы и этому ее отцу выкололи глаза.
В обледенелой маршрутке девушка пытается доказать себе, что живет в доме человека, который не является чмошником и не качает страну, держа антивирус в дауне специальным червем. Но, перебрав несколько неуверенных аргументов, она приходит к выводу, что не знает абсолютно ничего о том, как ее отец попал на вершину рейтинга богатых и влиятельных. Яся запирается у себя во флигеле и половину ночи читает, что пишут про белорусский бизнес и его основных игроков по ссылкам в «Гугле». Журнал лежит рядом на столе. Время от времени она бросает на него быстрый взгляд — боковым зрением ей кажется, что глаза у отца выколоты.
Проснувшись, она снова натыкается на журнал, мнет его в руках, то скручивая в тугую трубочку, то расправляя, то пытаясь сложить пополам, преодолев сопротивление толстой плотной бумаги (по портрету проходит складка). Она прячет журнал в ящик стола, ходит в задумчивости по комнате, достает журнал из ящика, выбрасывает его в урну для бумаг. За окном солнце рисует белилами по облакам волшебные замки. В такое утро хорошо катиться на лыжах по сосновому лесу и выискивать глазами снегирей. Еще хорошо смотреть на брильянтовые всполохи узоров инея на стеклах и знать, что ничего никому не должен. Это утро для светлых мыслей, розовых щек, аппетитного хруста снега под ногами. Это утро для Фета, а не для Достоевского.
Яся достает папу из урны и снова кладет на стол. Рядом оказывается еще один бумажный прямоугольник — резолютивная часть решения суда по ее гражданскому делу, та самая, с суммой. Она смотрит на них некоторое время, затем быстро помещает приговор внутрь журнала, берет все это подмышку и решительно идет к лестнице.
Ее шаги становятся медленней по мере того, как она приближается к площадке на втором этаже и белой массивной двери, венчающей эту площадку. Дверь приоткрыта, а потому последние несколько движений вверх она делает уже на цыпочках, боясь потревожить хозяина двери, дома, флигеля и половины Беларуси. За дверью — разговор.
— И он, короче, советует входить в девелопинг и жилстрой. Потому что с нефтянкой, продакшеном, сервисом и ритейлом — перекорм. Наши гиперы засыпаны нашей же хавкой, это потолочек, — говорит певучий тенорок, скоростью и интонацией выдающий в его хозяине прилипалу. — Нужно тиснуть целок, понимаете, Сергей Юрьевич? Жилстрой — целка, там пока три лося пасутся, два араба и один москаль. Им хлопнуть в ладошки над ухом — побегут через хмызняк и роги свои на сувениры нам побросают.
— Погоди, Геннадий. Ты ж меня знаешь. У меня по поводу любой твоей светлой идеи один вопрос: где в этом я?
— Да, Сергей Юрьевич, вопрос этот я слышал, так сказать, многоразственно! — лебезит тенорок. — Я с Рафатом Олеговичем поговорил, он мне все по дружбе расписал на салфетке. Вход — семьсот тысяч за девятиэтажку, узбеков Рафат подкинет — их главное из вагончиков не выпускать до того, как территорию под охрану собаками поставим. У них там — рабство…
