– Тогда иди. Спасай Германию. – Она проговорила это с прежней усталостью, не зло, но с какой-то безнадежностью. А потом, все еще прикрывая грудь рукой, отвернулась.
Рэйчел открыла парадную дверь в ярко-синем, расшитом блестками вечернем платье с низким вырезом – на довоенных вечеринках превзойти его в элегантности не удалось никому из женщин. Волосы были убраны вверх, открывая шею и лицо, ожерелье из лазурита притягивало взоры к высокой груди. Она разоделась нарочно – заглушить голоса у себя в голове и показать гостям, что она бодра и даже без мужа прекрасно может со всем справиться. Ей тридцать девять. Ее рано списывать со счетов.
Сьюзен Бернэм признала поражение еще до того, как сняла пальто.
– Рэйчел Морган, ты постаралась за всех нас! – Она вручила хозяйке пропитанный вином бисквит в тяжелой стеклянной вазе. – Тут шерри столько, что хватит на отдельную вечеринку. И напомни, чтобы я не забыла потом забрать посудину.
– Ты выглядишь… как из романа Толстого, – заявила миссис Элиот.
– Стараюсь, Памела. Ты тоже чудесно выглядишь. Вы обе. – Рока гости передавали пальто Рихарду, она весело объявила: – Где-то там что-то случилось. Льюис шлет всем свои извинения и надеется, что успеет вернуться к десерту. Или следует говорить «пудинг», Селия?
– Только «пудинг». «Десерт» для других чинов. – Уверенная в своей роли знатока этикета, миссис Томпсон даже не заметила поддразнивания.
Рэйчел твердо настроилась не дать гостям мусолить новость об отсутствии Льюиса. Устояв под первым залпом – «Какая жалость!», «Как обидно!», «Бедняга», – она жестом пригласила всех к камину, где Хайке уже ждала с напитками. Вскоре Элиоты, Томпсоны и Бернэмы потягивали розовый джин и провозглашали тосты за воссоединение Команды, а Льюис был благополучно забыт.
– Ну вот мы и снова все вместе, – сказала Рэйчел, поднимая свой бокал. – За Команду!
– За Команду! – подхватили женщины.
– Забавно, с какой нежностью я вспоминаю теперь наше путешествие, – заметила миссис Элиот. – Меня тогда постоянно тошнило.
– Хорошо, что сейчас вы не на этом корабле, – внес свою лепту капитан Элиот. – Море замерзло.
– Официально самый холодный декабрь за всю историю метеонаблюдений, – подхватил капитан Томпсон. – В Кэмберли все говорят, что не помнят ничего подобного. Десятифутовые заносы в Кенте. Минус двадцать в Девоне.
– По крайней мере, у них есть отопление. И еда. – Вечная совесть Команды, миссис Элиот, как всегда, вернула их из-за моря на твердую, заснеженную землю Гамбурга. – В здании, которое мы используем сейчас под школу, замерзли чернила. А вчера я видела какого-то мальчишку, он рылся в наших мусорных баках и вылизывал пустую банку из-под рисового пудинга. Он был в халате, а ноги обернуты газетами. Такой несчастный.
Миссис Бернэм вздохнула:
– Памела, можно хоть один вечер не вспоминать о вселенских страданиях?
– Уверена, ты с этим справишься, Сьюзен, – сказала Рэйчел, бросив на подругу выразительный взгляд, говоривший: «Сегодня я буду задавать тон!» – и повернулась к миссис Элиот: – Как твоя группа, Памела?
Выход для своей кипучей энергии миссис Элиот нашла в одной из множества женских групп по интересам, которых Рэйчел старательно избегала. Последним увлечением Памелы стала англо-германская группа, организованная капелланом округа полковником Хаттоном в попытке приобщить немцев к свободным дебатам.
– Очень популярна. Хотя подозреваю, что большинство приходят ради бесплатного печенья и чтобы просто побыть в тепле. Сидят кружком, поначалу скованные, но к чаю оттаивают. Мы провели несколько чудесных дискуссий, даже поспорили. Поговорили о различиях в английском и немецком характерах. А на прошлой неделе обсуждали, где место женщины, только ли дома.
– Зависит от дома, – включилась Сьюзен, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. Какая глупость – все эти «гуманитарные излишества».
Но Рэйчел заинтересовалась. Памела Элиот и вправду нашла для себя дело, отвечающее ее убеждениям. Говорила она с воодушевлением.
– Продолжай.
– Они совсем не привыкли к дебатам, к публичному несогласию с большинством. Но схватывают суть. Тем, кто помоложе, дискуссии даются тяжелее. С играми у них все прекрасно, но вот дискуссии – настоящее испытание. Большинство напуганы, подозрительны, недоверчивы и, похоже, потеряли надежду. (Рэйчел подумала о Фриде.) Полковник Хаттон старается показать, что у них есть будущее. Что в жизни есть смысл и цель.
– Ага. Еда, выпивка и никакой болтовни о смысле жизни! – отчеканила Сьюзен. Сегодня она явно пребывала в драчливом настроении.
– Не обращай на нее внимания, Памела. – Рэйчел взяла у Хайке графин с джином и повернулась к мужчинам: – Еще джина, джентльмены?
Льюис в этом плане был почти что ясновидящим – всегда знал, кому и когда подлить, а Рэйчел постоянно напоминала себе следить за тем, чтобы бокалы не пустовали. Капитаны увлеченно обсуждали только что закончившийся крикетный сезон и в добавке пока не нуждались. Майор, однако, стоял чуть в стороне и крутил почти пустой бокал. Рэйчел налила, не спрашивая.
– Приятно наконец познакомиться с вами, майор. Сьюзен так много о вас рассказывает.
По правде говоря, майор Бернэм оказался не таким, каким рисовало ее воображение. Со слов Льюиса и Сьюзен, она представляла Бернэма холодным, амбициозным сухарем, безжалостным в своем стремлении избавить зону от нацистской заразы. Рэйчел никак не ожидала увидеть тихого, почти застенчивого мужчину с красивым левантийским лицом. Скромность – быть может, правда, напускная – никак не вязалась с суровой репутацией. Возможно, у Льюиса сложилось о нем превратное мнение.
– Вижу, вы прикрыли пятно. – Взгляд Сьюзен Бернэм остановился, как и следовало ожидать, на новой картине над камином.
– Да.
– Какой, должно быть, шаг вперед по сравнению с тем, что там было раньше.
– Там было… не то, что мы думали.
– А ты что, спросила?
– Он… даже оскорбился.
– И ты ему поверила?
– Да.
Рэйчел не хотела задерживаться на этой теме, поэтому хлопнула в ладоши, привлекая внимание гостей:
– Прошу к столу.
Сьюзен Бернэм сощурила глаза:
– Миссис Морган, вы сегодня какая-то другая.
Хайке подала первое блюдо – луковый суп, такой ароматно-пикантный, что после третьей ложки все принялись нахваливать кухарку. Разговор до подачи основного блюда скользил по верхам, и Рэйчел решила вовлечь в беседу майора Бернэма, рядом с которым сидела. Остававшийся до того тихим и немногословным, в беседе один на один он мгновенно подобрался.
– Вероятно, случилось что-то серьезное, если Льюис не смог отложить дело до утра.
Рэйчел не знала наверняка, что полагается отвечать в таких случаях. Как и большинство жен военных, она привыкла не распространяться о деятельности мужа.
– Он очень добросовестный и принимает близко к сердцу все, что происходит в его округе.
– За наше завтра жертвует своим сегодня?
Тонкая шпилька, но у Рэйчел нашлась своя:
– Он сражался на войне, теперь сражается в мирное время. И так же не жалеет сил.
– В некотором смысле мирное время труднее. Труднее выявить врага.
– Льюис не любит слово «враг». Он его запретил. Но прощает легче, чем я.
– Может, потому, что ему и прощать меньше.
Льюис как-то сказал, что прощение – самое сильное оружие в их арсенале. Отвлеченно, в каком-то абстрактном смысле, Рэйчел это понимала, но Бернэм облек в слова то, о чем она думала, но не могла сформулировать. Льюису легче простить, потому что он не пережил потерю так, как пережила она. Для него все прошло вдалеке; она же была там. «Я не уверена, что ты можешь понять» – ее собственные слова. Но это уводило ее именно в том направлении, которого она хотела избежать.
– Сьюзен предупреждала, что вы хороший дознаватель. Как идет проверка? Выявляете преступников?
– В анкете слишком легко напустить туману. Поэтому я стараюсь лично опрашивать как можно больше людей. В конце концов, что может быть вернее, чем посмотреть человеку в глаза?
– А вы можете определить? Посмотрев в глаза?
Бернэм посмотрел в глаза ей. Его – с длинными ресницами и желтыми тигриными радужками – были обезоруживающе красивы.
– Те, кого считаешь виновными на основании их поведения или биографии, часто оказываются невиновными. На этой неделе я допрашивал бывшего полковника, который пытался заняться бизнесом. Классический пруссак: авторитарный, воинственный, ни в чем не раскаивающийся. Ненавидел южан. Привык ни с кем не считаться. Но он всей душой презирал Гитлера и партию. Как и многие прусские военные. Оказался чист. Люди, которых я хочу допросить по-настоящему и которых необходимо допросить, вообще уклоняются от заполнения анкет. У больших шишек обычно есть связи или средства, они могут позволить себе не работать, поэтому не утруждают себя анкетами.
