У Джуда короткий горький смех.
— Женщины здесь так не ждут, они уезжают на Гавайские острова или с другим парнем, когда им что-то осточертевает здесь. Или вдвоем.
— Почему ты говоришь об этом? Ведь это именно ты уезжаешь на Гавайские острова, а не я.
— А ты бы меня ждала?
— Ой, нет! Я бы скорее пошла рыбачить. С тобой или без тебя. Я бы не хотела, чтобы меня кто-то ждал на земле.
— Ах, вот видишь.
— Ты не понимаешь… Это не совсем так, как ты думаешь! Я хочу не дом, я хочу большего — жить! Я хочу уехать и пойти ловить как вы. Но нет, я не жду. Я бегу. Вы уезжаете — хорошо, вы бежите все время. И я тоже хочу быть на море, но не на Гавайских островах.
— Ты не приедешь на Гавайские острова?
— Нет, Джуд. Может быть, однажды. Но вначале надо, чтобы я пошла рыбачить.
Он не говорит больше ни слова. Я робко приближаюсь к нему, и я смотрю на черный горизонт. Он медленно проводит пальцем по моей щеке. Мы возвращаемся. Он включает телевизор. Выключает его. Снова включает.
Он ведет привычную жизнь моряка — это постоянное состояние полусна. Прерывистые ночи. Он спит по два-три часа. Потом поднимается, берет сигарету. Недолго расхаживает по комнате, собирается сесть перед телевизором, который он снова тихо включает. Джуд встает лицом к окну. Он курит, хватает бутылку на ночном столике. Он смотрит. Луна и небо — будут всегда. И море, которое угадывается за домами.
Дыхание, которое пульсирует у моего виска, меня это в конце концов разбудило. Большое тело ложится на меня жарким покрывалом. Неустойчивые звуки и треск в телевизоре, в котором он уменьшил громкость, его лицо, нависающее над моим лицом, я чувствую шероховатость его кожи. Глухой голос в темноте:
— Расскажи мне историю…
Но он сам рассказывает еще одну историю.
— Был как-то случай с гагарой — без сомнения, что это была именно гагара из гагар, ты знаешь, у этих птиц очень большой размах крыльев, потому что очень большие крылья. Было это на озере, где мы собирались ловить рыбу, после перехода через реку. Небо и вода. Это было нечто! Мы там поймали прекрасных карпов. А также нам попались американские сомы-кошки, гольцы и ильные рыбы. Мы боялись идти туда. В первую очередь, это было далеко, и байдарка набрала уже много воды. Фактически не стоило этого делать. И тем более уже поднимался ветер.
Нам, конечно, повезло, ты же знаешь. Ночь была достаточно темной, когда мы туда добрались. Мы спали на берегу. Я разводил огонь. Мой брат приносил хворост. Я готовил рыбу. Такой вот обычай. Я думаю, это было началом моей истории с морем. Именно там было это начало, на этом озере, огромное желание океана. Но я этого еще не знал. Конечно, я мало что знал тогда.
Он облокачивается на локоть, открывает бутылку зубами, пьет большим глотком. Я чувствую теплое дыхание, запах виски, когда он возвращается к своему рассказу. Он продолжает:
— Была гагара, я тебе говорил, ох уж эти гагары. Они кричали ночью. Иногда именно эти так называемые зубоскальства нас парализовали, особенно когда луна освещала озеро с тенями деревьев, которые шевелились. Затем эти душераздирающие, жалобные крики, которые становились сильнее и громче, стелились над водой, глубокой и черной, и все это поднималось к луне безумным смехом. Мы прижимались друг к другу под покрывалом. Мы обещали себе, что покинем лагерь с восходом солнца. Утром оставалось только скопление веток и сучьев на берегу, откуда и слышались ночные крики, — это было гнездо гагар, откуда доносились короткие смешные мяуканья, которые нас так смешили. Иногда, когда я закрываю глаза, я снова слышу этот крик. И у меня мурашки. И я чувствую, как та же дрожь добирается до позвоночника.
— А твоя мать?
Его короткий и печальный смех.
— Я думаю, что она отдохнет теперь, когда мы уехали. Мой отец, как раз он заботится обо мне. Он бросил пить. Он хотел бы, чтобы я тоже остановился, но он об этом не говорит. Впрочем, я не хочу. Он мне посылает немного денег, когда я действительно нахожусь в дерьме. Однажды он мне предлагал спальный мешок из чертовски хорошего материала, который со временем испортился. Это было, когда я проводил время зимой на улицах Анкориджа.
— Ты ходила в бар «У Бени»?
— Редко. Всего пару раз, только чтобы поужинать. Но я снова отправлюсь туда. Я никогда не хотела жить в стаде. Я предпочитала спать в парках с другими бомжами. Или же быть совсем одной. Я делала себе нору даже в снегу. В моем спальном мешке мне было вовсе не холодно. Мне было действительно здорово.
Я прижимаюсь к нему. С ним — я под снегом. Я обвиваю его ноги своими. Мы больше не мерзнем.
— Был год, когда я не ловил, я захотел построить свой дом. Мой отец совсем за недорого купил хорошее дерево. Я сделал хороший сезон на траулере. Я работал как сумасшедший. Постройка домика продвигалась… А затем наступила зима. Все было прервано, трасса была отрезана снегом. У меня были запасы воды для питья, я всегда был предусмотрителен, — говорит он. — Меня обнаружили через несколько недель, полуживым.
— Полуживым?.. Отчего?
Он не отвечает. Он зажигает сигарету. Затем шепчет:
— Когда ты запираешься с извергом…
Проходит три дня, надо, однако, вставать.
— Я уезжаю отсюда этим вечером, — говорит он. — Поезжай со мной.
— Вначале я хочу поехать ловить крабов.
— Дело в этом Джейсоне?
— Очень молодой парень, на своем маленьком корабле. Ты его видел, когда он приходил в доки, мы работали на «Мятежном». Он как-то заглядывал к нам в конце дня. Это впервые, когда он решил отправиться рыбачить в одиночку и он будет шкипером.
— Ты с ним спишь?
— Никогда! Я хочу уехать, чтобы только рыбачить.
— Поезжай со мной на Гавайские острова, поедем в Гонолулу.
— Нет еще. Я не хочу оставлять Аляску.
— Выходи за меня замуж.
— Пойдем прогуляемся в доки.
Я впервые отпустила очень длинные волосы. Я горда тем, что иду рядом с великим мореплавателем, с распущенными волосами, с такой женской гривой на ветру. Он также гордится.
— Скажи мне что-нибудь, — говорю я ему. — Иначе я чувствую себя одинокой.
Мне приятен его низкий голос. Он медленно произносит:
— Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.
Это прекрасно, хорошо. Мы совсем одни на пляже. Моросит очень мелкий дождь. Все, все серого цвета. Птицы с их криками растворились в тумане. Мы мерзнем. Стараемся все же заниматься любовью на мокром песке, между двумя черными скалами. Я говорю:
— Скажи мне что-нибудь. Иначе я чувствую себя слишком одинокой.
Джуд на мне, двигается тихо, капли дождя падают нам на глаза, скалы ранят мне бока, наша одежда мешает нам.
— Я тоже чувствую себя одиноким, — говорит он и негромко смеется. — Попробуем…
Надо быстрее возвращаться, так как море снова поднялось. Его рассказ таким образом оборвался. Садимся на ствол дерева, который отгораживает пляж и дорогу. Он вытаскивает бутылку водки из своей сумки, мне дает мороженое. Он кладет мороженое в стакан. Потом протягивает мне свой плеер, чтобы я слушала музыку. Том Вэйтс — «Мы плывем сегодня до Сингапура». Иногда он наклоняет голову ко мне, чтобы тоже послушать.
Около нас проходит парень. Он небрежно бросает нам что-то типа «Добрый день».
— Что он здесь делает? — тихо спрашивает великий мореплаватель. — Это же наш пляж.
— Да. Возможно, его надо убить за это.
— Поезжай со мной на Гавайские острова.
— Нет, еще не время, я хочу отправиться ловить крабов.
— Позаботься о себе.
— Да, — говорю я.
— Ты не поедешь на мыс Барроу?
— Нет пока.
— И если у тебя не будет больше корабля, если Горди заберет обратно «Веселую Джун», ты можешь пойти в шельтер. Ты там будешь в полной безопасности.
— Я всегда найду старую машину, чтобы провести в ней ночь. Там много грузовиков, брошенных на берегу, около Армии Спасения.
— Ты сумасшедшая. Я не должен уезжать. Я должен бы остаться с тобой и сделать тебе малыша.
Я смеюсь низким голосом.
— Зачем ты хочешь сделать мне малыша?
— Чтобы сохранить тебя вдалеке от этих гнилых машин.
Мы ожидаем паром. Уже давно наступила ночь, мы стоим рядом с большим пляжем, на который опустился туман. Наше укрытие — старая машина, обломок кораблекрушения. Его широкие руки вокруг моей фигуры. Я рассматриваю его в белом свете фонаря. Вижу одутловатые черты его лица, его медную и шероховатую кожу, влажные, цвета драгоценных камней, глаза. Я думаю о том, как он красив. Я даже уверена, что он самый красивый, самый высокий, жгучий и темпераментный. Он хотел бы, чтобы я его любила еще раз. Никогда он не насыщался ни любовью, ни сексом, ни спиртом.
— Нет, — шепчу я, — нет, нас могут увидеть в этой старой колымаге рядом с шельтером.
Он настаивает. Тогда я его люблю ртом. В конце я плачу. Ему это идет на пользу. Он видит слезы на моих глазах.
