Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123
— Если это правда, — Джоан поставила чайник на подставку, — и мы это докажем, у нее отберут лицензию.
Я представила, что из этого выйдет. Джоан начинает расследование, ее тут же переводят в Сан-Габриэль-Вэлли, и я лишаюсь молодого социального работника, которого еще интересуют подопечные.
— Это займет слишком много времени. Мне нужно выбраться сейчас.
— А как же другие девочки? Разве тебе все равно, что с ними будет? — обведенные черным карандашом глаза Джоан округлились от разочарования.
Другие девочки, подумала я. Тихие Микаэла, Лина, маленькая Кики Торрес. Голод мучил их не меньше меня. А те, кто попадет к Амелии после нас, те, кто еще не слышал слов «приемная семья», что будет с ними? Я должна была сделать все, чтобы у Амелии отобрали лицензию. Но мне трудно было представить себе всех этих девочек, беспокоиться о них. Только одно было на уме — я сама голодаю и должна выбраться оттуда. Это желание спасти себя, а не их, было ужасно, отвратительно. Я не хотела быть такой. Но в глубине души мне было ясно — они поступили бы так же. Ни одна из них не волновалась бы за меня, если бы у нее появился шанс выбраться. Только дверью бы хлопнула.
— У меня прекратились месячные, — сказала я Джоан. — Мне приходится есть из мусорных баков. Не заставляйте меня ждать.
Преподобный Томас говорил, что в аду грешники равнодушны к страданиям друг друга, и это тоже часть их мучений. Раньше я не понимала, что значат эти слова.
Джоан купила мне еще одну булку. Я нарисовала портрет моей социальной работницы на обороте какого-то бланка, сделав волосы на рисунке чуть более пышными, серые глаза чуть более выразительными и проигнорировав прыщ на подбородке. Поставила дату и протянула ей. Год назад я была бы в ужасе, если бы кто-то счел меня бессердечной. Сейчас я хотела только одного — регулярного питания.
Джоан Пилер заявила, что никогда не видела такого ребенка, как я, что меня надо протестировать. Пару дней я заполняла бланки мягким черным карандашом: «Овца относится к лошади, как страус к…»Мне уже приходилось заполнять такие тесты, когда мы с матерью вернулись из Европы и в новой школе думали, что я умственно отсталая. Сейчас меня одолевал соблазн разрисовать бланки дурацкими картинками. Джоан сказала, что результаты многообещающие, что надо пересмотреть мое дело, отправить меня в школу для одаренных детей, что мое развитие выше уровня десятого класса и я могу уже учиться в колледже.
Она стала посещать меня раз в неделю, иногда даже два раза в неделю, возить меня обедать. Жареная курица, свиные отбивные, гамбургеры по полфунта в ресторанах, где все официанты были актерами. Нам приносили добавку — с луковыми кольцами, капустными листьями.
Во время этих обедов и ужинов Джоан Пилер рассказывала о себе. Она оказалась киносценаристом, работа в Службе опеки была лишь заработком. Киносценарист — я представила себе насмешливую ухмылку матери. Работа с детьми, разные случаи и истории подопечных служили Джоан материалом для нового сценария.
— Ты не представляешь, что мне приходилось видеть и слышать. Это невероятно.
Ее парень, Мэш, тоже был киносценаристом, работал в копи-центре Кинко. У них был белый пес по имени Каспер. Джоан хотела завоевать мое доверие, чтобы я побольше рассказывала ей о своей жизни. Материал для сценария. Творческий поиск, как она это называла. Женщина она современная, продвинутая, работает на свой округ, понимает, что к чему, — ей можно рассказывать все как есть.
Такая игра. Ей хотелось раздеть меня, обнажить мои чувства и мысли, и я закатывала до локтя рукав, чтобы показать ей несколько шрамов от собачьих зубов. Я терпеть ее не могла, но не могла и обойтись без нее. Джоан Пилер никогда не глотала целиком кусок маргарина, никогда не клянчила мелочь у стоянки перед винным магазином, чтобы позвонить социальному работнику. За ее гамбургеры я словно бы отрезала от себя куски, вырывала ошметки мяса из раны в бедре, чтобы насадить на самодельный рыболовный крючок. Разговаривая с Джоан, я рисовала обнаженных карнавальных танцовщиц в затейливых масках.
Джоан Пилер нашла мне новое место жительства. Пока она помогала мне собирать вещи и относить сумки в помятый красный «карман-гиа» с наклейками «Позвоните родителям», «Не спи на светофоре», «Друзья не голосуют за республиканцев», девочки подчеркнуто сторонились меня. «К ней особое отношение, как же, ведь она белая», — фыркнула Сильвана. Наверно, она была права. Вполне возможно. Справедливости в этом не было никакой. Это было нечестно. Но в тот мартовский день, один из чудесных мартовских дней Лос-Анджелеса, когда все городские фотографы наперебой снимали город под безмятежно-голубым небом на фоне гор со снежными шапками и великолепных пейзажей на сотни миль вокруг, мне было не важно, честно это или нет. Важно было одно — что я уезжаю.
На пике Болди лежал снег, и на бульваре Уилшир за пять миль от нас была ясно видна каждая пальма. Джоан Пилер включила «Толкинг хедз», и мы тронулись.
— Они тебе понравятся, Астрид, — сказала она, поворачивая на запад к Мелроуз мимо парфюмерных магазинчиков и пупусерий[44], — Рон и Клер Ричардсы. Она актриса, он работает на телевидении.
— У них есть дети?
Хорошо бы не было. Неужели опять становиться няней, получать подарки за девяносто девять центов, когда двухлетней девочке достается настоящая машина Барби, в которой можно ездить?
— Нет. Вообще-то они хотят усыновить ребенка. Или удочерить.
Это было что-то новое. Раньше такое мне в голову не приходило. Удочерение. Слово погромыхивало в голове, будто камешек в коробке из-под овсяных хлопьев. Я не знала, что думать. Мы проехали студию «Парамаунт» — большие ворота под тройной аркой, площадку для парковки, людей, катающихся на горных велосипедах. Джоан проводила студию жадным взглядом.
— Через год я уже буду здесь, — сказала она. Иногда я не знала, кто из нас младше — Джоан или я.
Мысленно я обращалась со словом «удочерение» как с радиоактивным предметом, представляя себе лицо матери, бесформенное и слепое от ярости, тонущей в запавших щеках.
Джоан проехала мимо жмущихся друг к другу магазинчиков Мелроуз к западу от Ла-Бреа[45] — «Обувь секонд-хенд», «Игрушки для взрослых» — и свернула в тихую боковую улочку, в старый квартал с одноэтажными домами и большими сикоморами — выбеленные стволы, крупные листья-ладони. Мы остановились перед одним из таких домов. На эмалевой табличке под звонком было выведено изящным курсивом: «Семья Ричардс». Джоан позвонила.
Открывшая дверь женщина напоминала Одри Хепберн. Темные волосы, длинная шея, широкая сияющая улыбка. Ей было около тридцати. Приглашая нас войти, она залилась румянцем.
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123
