Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 90
Хорошо, что не стал ужинать. Тщательно смыл маленькую лужицу желчи; посмотрел в зеркало.
Ничего страшного; подумаешь, замутило. Ничего страшного.
Мешки под глазами, — а когда их не было? Пульс нормальный… почти; частит немного. Сердце бух-бух-бух. Это от сна. Нездоровый сон.
Снял полотенце с вешалки, и от этого движения стало больно шее, боль отозвалась где-то в лопатке. Так, с полотенцем в руке, тихонько прошел в девичью комнатку, никогда девичьей не бывшую, а служившую врачебным кабинетом во все времена; здесь стояло кресло и бормашина. Открыл шкафчик с лекарствами.
Уж не инфаркт ли у меня задней стенки, задумался Федор Федорович и вытащил трубочку с нитроглицерином. Мания величия у тебя, вот что, сам себе подумал в ответ. Ты не кардиолог, ты дантист, да и не дантист вовсе, а зубной техник. Всяк сверчок знай свой шесток.
А печень надо бы проверить, — и закрыл шкафчик, но стеклянный патрончик нитроглицерина малодушно переставил поближе.
Дочка говорила по телефону. Из комнаты, которую занимали Юраша с женой, слышались звуки телевизора и протяжный голос невестки.
Напоминая себе о зарвавшемся сверчке, лег спать. Долго не мог согреться: озноб проникал под одеяло, полз по спине, и Феденька осторожно ворочался, чтобы найти удобное положение. «Не ходи завтра на работу, — встревожилась Тоня, — ты плохо выглядишь». — «Ничего страшного. Продуло, наверное».
Ничего страшного.
До утра Федор Федорович убеждал себя, что никакой это не инфаркт. Засыпал ненадолго поверхностным, непрочным сном. Уговаривал и утром, во время завтрака. С облегчением положил салфетку и пошел одеваться.
Ничего страшного; только испарина выступила. Что, сверчок?.. Он поднял к мокрому лбу руку с носовым платком — и упал.
Как — Федя?! Почему — Федя?.. Всегда умеренный в еде, непьющий… то есть не пивший ничего, кроме кагора, да и то по праздникам и в гомеопатических дозах; Федя, соблюдавший режим… Всегда спокойный, голоса не повысит. Сердце — не банка с компотом, так просто не взрывается; что случилось?!
Обширный инфаркт, вот что; больше ничего патологоанатомы не сказали.
Да какая разница — что, почему, как… Нет больше Федора Федоровича.
Феденькина смерть принесла горе, скорбь и растерянность. Ира потеряла друга, Тоня — мужа и друга; а что это значит, сестра знала. Приходила к Тоне и заставала ее, всегда собранную, строгую и волевую, точно такой же, но эта собранность в любой момент взрывалась слезами, и тогда сестра бросалась ничком на Федину половину кровати, застеленную ровно-ровно, и рыдала навзрыд. Потом поднималась, шла в ванную, откуда выходила с красными пятнами на лице. Смотрела на Иру и спрашивала требовательно и беспомощно: «Что? Что теперь?..»
И правда, что? Дети, слава Богу, выросли: дочка окончила университет, Юраша женат; ей самой только что исполнился пятьдесят один год, а на трюмо в прихожей шляпа и кашне. Тоня несколько раз пыталась убрать, переложить в шкаф хотя бы… Становилось еще хуже: берешь в руки — и сразу обволакивает привычный, чуть тревожный запах врачебного кабинета, и другой: родной, чистый запах волос и любимого мыла… одеколоном Федя не пользовался.
Как жить, сестра?!
Работать, решила Ира. Иди работать. И люди вокруг, и пенсия какая-никакая будет. Не заметишь, как время пролетит.
Легко сказать — иди работать.
Куда, как, если никогда в жизни работать не приходилось, а единственное ремесло — художественная штопка — изредка было такой мизерной подработкой, что и называться работой не могло, тем более что выполнялось для своих или знакомых как маленькое одолжение, в ответ на какую-то любезность той или иной важности? Да и была художественная штопка потребна в добрые старые времена, когда отцовские твидовые пиджаки и пальто из ратина перешивались детям, а не делались кормушками для моли. А теперь на дворе 62-й год, лавсаны-капроны, все глаза проглядишь, пока петлю на чулке поймаешь.
Куда — работать?!
Все равно куда. Вон, посмотри вечернюю газету: «требуется» да «требуется». Главное, чтоб люди вокруг были.
Как это — «все равно куда»? На завод, что ли? К станку? — Спасибо, сестра!
Теперь Тоня стояла в эркере, одной рукой опираясь в оконный переплет, другой вытирая мелкие частые слезы.
Нет, настойчиво продолжала Ира, на завод пусть молодежь идет. Другое что-то. Давай газету посмотрим. Есть у тебя?
Ежедневная вечерняя газета была в каждом доме, могла б и не спрашивать. Ее называли «городской сплетницей», но без злобы, а добродушно. Торопливо отделавшись на первой странице передовой статьей, пересаженной, как кусок дерна, из центральной прессы, газета посвящала остальные семь страниц Городу и только Городу. Строительство спортивного манежа — очистка дренажных стоков — позор безбилетникам — как исполком готовится к весне? — добровольные народные дружины в действии — письма наших читателей — фельетон, желчность которого тут же возмещалась лирической фотографией малышей, барахтающихся в снегу, — и объявления, где колонки столбиков: «требуется», «требуется», «требуется».
— Ищи работу, иначе будешь сидеть дома и злобиться, — сестра кивнула на соседнюю комнату, где водворился источник Тониного раздражения, молодая невестка.
Кому невестка, а Юраше — любимая жена. И Тоня, несмотря на свой практичный, трезвый ум, не могла этого принять. Нехороша была невестка, как ни посмотри; правда, и смотрела очень пристально. Со стороны взглянуть — пухленькая, щечки в ямочках, черные волосы причесаны в другую сторону — «начес» называется, — глазки черные поблескивают, и Юрашу зовет Жориком, точно таксу. Места в повествовании займет немного, так что имени можно и не упоминать, но для порядка — Зоя. Рассказывая о невестке, Тоня иначе как Зойкой ее не именовала, в то время как сын звал Зайкой и Заинькой.
Нет, молодая жена ничем не походила на нежного пугливого зверька, который ассоциировался с Пасхой и русскими сказками, где хитрая Лиса Патрикеевна постоянно строит ему козни. Пухлые щечки и округлость форм не имели ничего общего с серым заинькой: Зоя была бронирована и неуязвима. Если уж искать параллели в животном мире, то блестящие черные глазки, твердые глянцевые ногти и лакированный панцирь прически роднили ее с насекомым. Небольшой такой жучок, мирно ползущий по своим делам, вдруг растопыривает крылья, садится тебе на голову, и чего ждать, неизвестно: то ли пошевелит усиками и полетит дальше, то ли укусит.
Тоня чувствовала: укусит. Чтобы предотвратить грядущий укус, с самого начала твердо дала понять, кто хозяин в квартире. Вернее, хозяйка.
Насекомая невестка так же твердо дала понять, что ей плевать на это. Что и доказала многократно и убедительно на кухне и в ванной с такой первозданной уверенностью в своей правоте, что слово «наглость» блекло. Да и то: еще в Библии сказано, что сначала Бог сотворил гадов земных и только на следующий день — человека. А день у Бога немереный: наука обнаружила, что подотряд насекомых жил на Земле 300 миллионов лет назад, тогда как человек появился только 300 тысяч лет назад… Так кто здесь хозяин, спрашивается?
Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 90
