Когда мне удалось разыскать Жерара в прошлый раз, он жил в хижине, в деревеньке, где не было электричества, водопровода и прочего – тамошним жителям исторический прогресс и достижения цивилизации были до лампочки, – на промышленную основу там было поставлено только распределение виноградной крови для жаждущих. В те времена, когда мы жили в Тулоне бок о бок, он немало сделал для того, чтобы обзавестись этакой представительной дородностью. Теперь мы являли собой разительный контраст: я раздался до комплекции пивного бочонка, он же выглядел (зоотомически) так, словно с его костей некие производители филе срезали все мясо или – пользуясь сравнением, которое не заденет нежные души вегетарианцев – как старательно обгрызенная сердцевина яблока. В этом возвращении Жерара из небытия (или мое возвращение, если хотите) было нечто, неуловимо напоминающее ощущение, когда вы разглядываете любимый сандвич, купленный в закусочной на углу: сверху тоненький ломтик дружбы – но в этот раз политый какой-то неизвестной вам (и малоприятной) приправой.
– Итак, Эдди, ты собрался покинуть сей мир в дыму и пламени, под залпы салюта, устроенного в твою честь солдатиками из расстрельного взвода? Пожалуй, я тебе завидую. – Он извлек из кармана мятую газету (к газетным сообщениям он обращался как к самому последнему подспорью), развернул ее, разгладив первую страницу – на ней красовался комментированный анонс нашего грядущего тура по банкам Монпелье. – Ад, Эдди, будет тебе в самую пору – будто по твоей мерке кроили.
Я хотел спросить, а у него-то что за проблемы, но вместо того у меня вырвалось:
– Ты, я вижу, сидишь за тем же столиком.
– Угу. Сказал бы я пару ласковых о мире, где цепляешься за привычный столик в кафешке, но, честно говоря, тебе повезло, что ты меня тут нашел. Я, так сказать, только что вновь получил здесь права гражданства – много лет мне даже в этом было отказано. Долгая жизнь имеет свои преимущества: запреты и те остаются в прошлом. В Тулоне появилось новое поколение барменов и завсегдатаев злачных мест. Они уже не зовут полицию при одном только моем появлении на пороге и не суют какому-нибудь бугаю мелочь в ладонь, чтобы тот расквасил мне нос.
Он взглянул на меня:
– Ну. Ты ведь собирался о чем-то спросить?
Проблема Жерара
Его проблема: он допустил ошибку. Величайшую ошибку. Не переспал с девицей. Не дал свершиться адюльтеру. Классическая ошибка в его стиле: соблюл приличия и сохранил верность.
Он женился в юности, однако, будучи самым известным умником в родном городе – учитывая, что жил он в стране, где мыслители в особом почете, – Жерар страдал от того, что постоянно был окружен восхищенным женским вниманием, с которым он просто не знал, что делать.
Его жена вообще-то была на редкость терпима, но у нее был нюх на мужнины шалости, так что порой Ж. приходилось очень и очень несладко.
Как-то в открытом поле Жерар уже готов был предаться радостям улучшения мироздания с очередной напарницей, как вдруг им на голову на парашюте сваливается его жена, которую капризным порывом ветра отнесло за семь километров от того места, где ей следовало бы приземлиться. Ситуация крайне удручающая, особенно если учесть, что он сам же подначил в тот раз жену прыгнуть развлечения ради (чтобы сбыть ее хоть куда-нибудь) и что «дрянь, ожидающая тебя, коль ты застигнут в чистом поле с голой красоткой, с которой не занимался любовью, ничуть не меньше, чем если бы тебя заловили на том же месте с красоткой, прелестям которой ты успел порадоваться, а меня зажопили в поле с голой красоткой, с которой я не занимался любовью».
Можно было с одного взгляда сказать, что Жерар опять поссорился с женой. Он ходил бледный, страдающий угрызениями совести и воздерживающийся от всяких приключений на стороне, покуда жена не возвращалась под семейный кров. Тогда Жерар поднимал голову и вновь становился манящ и неотразим для противоположного пола.
В лицей устроилась работать новая воспитательница. Он ослепил ее книгами в траченных временем обложках, афоризмами философов, импровизированным очерком всей системы Гегеля. Он пригласил ее в ресторан, накормил устрицами и предложил подбросить до дому, подбираясь тем самым к сокровенной цели своих усилий.
И тут, поведал мне старый друг: «Я сказал самому себе – нет, не в этот раз. Я просто увидел, что все это – тщета, суета сует, Я только сделаю троих людей несчастными. И чего ради? Ради удовольствия, весьма мне знакомого и ничем не отличающегося от радостей брака? И коль мне нужна новизна – то почему бы не с женой? Может, я повзрослел; как бы то ни было, служение удовольствию и боли казалось мне в тот момент не лучшим из занятий. К тому же – мораль, о ней нельзя забывать».
Далее:
– Я видел, ей этого хотелось. Мое тщеславие было удовлетворено.
Он высадил ее на углу.
– Она несколько удивилась, что я не набиваюсь в гости. Но я только вырос в ее глазах. «А он не похож на прочих женатиков, – прочел я в ее глазах. – Он может порадоваться просто милому ужину». Знаешь, мне это понравилось! Я не хотел, чтобы она обнаружила: как и большинство мужчин, я – всего лишь система жизнеобеспечения для моего хрена.
Он ехал домой, поздравляя себя с тем, что нашел новый способ словить кайф. На следующее утро ее нашли в гараже рядом с домом. Лежащую буквой Z. Убитую. Изнасилованную. Патологоанатом в полиции определил, что смерть наступила через полчаса после того, как Жерар ее высадил. Ей перерезали горло.
– Ты когда-нибудь видел, как это выглядит, Эдди? Куда грустней, чем ты думаешь. Так, что комок в горле. Слова для этого фиг подберешь.
А завтра был Афганистан
Единственный совет, который я могу дать: если кто-то приглашает вас на войну, заорите в ответ «Нет!!!», а если этот кто-то меньше вас ростом и не может дать сдачи – заткните ему рот кляпом, чтобы, не дай бог, он не предложил это еще раз и вы не передумали.
Если хотите узнать, каково оно, – не ешьте и не спите трое суток, устройте себе кросс по болоту, посетите морг, а потом завяжите себе глаза поплотнее и попробуйте перейти автостраду (оставьте все же себе некий шанс – делайте это в три утра); если вы выживете, это все же обойдется вам дешевле и проще. Когда Зак спросил меня, не хочу ли я отправиться в Афганистан, я ответил что-то вроде: «Почему бы и нет – передай-ка мне соль». Несколько опрометчиво для человека, жизнь потратившего на занятия философией; что и требовалось доказать: многознание уму не научает – это еще Гераклит заметил.
