Гай кисло на него поглядел, поддел на вилку жареную картофелину и посолил ее. Он ел не спеша, наслаждаясь едой, отчасти наслаждаясь даже обществом Бруно, как мог бы получать удовольствие от варьете, сидя подальше от эстрады. На самом деле его мысли были заняты Анной. Порой смутные нескончаемые сны наяву, в которых она фигурировала, казались ему реальней окружающей действительности, которая проникала в эти сны лишь острыми осколками, случайными образами вроде царапины на футляре «Роллейфлекса», длинной сигареты, которую Бруно загасил в кубике масла, или разбитого стекла на фотопортрете отца, который Бруно выкинул в прихожую, — об этом случае он как раз и рассказывал. Гаю только что пришло в голову, что у него, пожалуй, будет время повидаться с Анной в Мексике — между встречей с Мириам и отъездом во Флориду. Если быстро закончить с Мириам, он успеет еще слетать в Мексику, а оттуда — в Палм-Бич. Раньше он как-то об этом не думал — путешествие было ему не по средствам. Но если контракт в Палм-Бич выгорит, он сможет себе это позволить.
— Худшего оскорбления не придумаешь — запереть гараж, где стоит моя собственная машина!
Голос у Бруно стал хриплым, в нем появились визгливые нотки.
— Зачем? — спросил Гай.
— А только затем, что знал: в тот вечер машина мне вот как нужна! В конце концов меня подвезли знакомые, так что ничего он этим не добился.
Гай не знал, что на это сказать.
— Он держит ключи у себя?
— Он забрал мои! Спер у меня из спальни! Поэтому он и перепугался, да так, что в тот вечер удрал из дома.
Бруно повернулся на стуле, он тяжело дышал и грыз ноготь. Потемневшие от пота пряди волос торчали у него надо лбом наподобие усиков насекомого.
— Мамы не было дома, а то бы этого, конечно, не случилось.
— Конечно, — непроизвольно отозвался Гай. Весь их разговор, предположил он, был лишь прелюдией к этой истории, половину которой он пропустил мимо ушей. За налитыми кровью глазами, которые открылись ему навстречу в пульмановском вагоне, за тоскливой улыбкой была очередная история ненависти и несправедливости.
— Значит, вы выбросили его фотопортрет в прихожую? — спросил Гай, чтобы хоть что-то сказать.
— Выбросил из маминой комнаты, — ответил Бруно, сделав ударение на двух последних словах. — В мамину комнату его поставил отец. Мама любит Начальника не больше моего. Начальник! Я его только так и называю, братец!
— Но чем вы ему не потрафили?
— Не только я, но и мама. Он не такой, как мы, как другие, он не человек! Он никого не любит. Он любит только деньги. Перегрыз на своем веку достаточно глоток, сколотил хорошие деньги, вот и весь сказ. Конечно, он ловкач! Еще бы! Только теперь совесть начинает его заедать, это уж точно. Вот почему он тащит меня в свое дело — чтобы я тоже грыз глотки и чувствовал себя так же гнусно!
Бруно сжал в кулаки напряженные руки, закрыл рот, смежил веки. Гай решил, что сейчас он заплачет, но набрякшие веки разошлись, и улыбка неуверенно вернулась на место.
— Надоело, да? Я просто объяснил, почему так быстро смотался из города, даже мамы не стал дожидаться. Вы даже не представляете, какой я на самом деле веселый парень. Честное слово!
— Разве нельзя при желании уйти из дому?
Поначалу Бруно, похоже, не понял вопроса, но потом спокойно ответил:
— Конечно, можно, но мне хочется быть с мамой.
«А матушку держат деньги», — подумал Гай.
— Закурите?
Бруно улыбнулся и взял предложенную сигарету.
— А знаете, когда он тогда удрал из дома — может, это первый раз за последние десять лет, что он ночевал на стороне. Я даже не знаю, куда он, к черту, отправился. В тот вечер я так обозлился — мог запросто его прикончить, и он это понял. У вас никогда не возникало желания кого-нибудь убить?
— Нет.
— А у меня возникало. Ей-богу, бывали минуты, когда я мог убить отца. — Он уставился на свою тарелку с отрешенной улыбкой. — Ни за что не догадаетесь, чем отец увлекается.
Гай не собирался догадываться. Все это вдруг ему надоело, захотелось побыть одному.
— Коллекционирует формочки для печенья! — Бруно разразился пронзительным смехом. — Формочки для печенья, честное слово! У него их тьма-тьмущая — голландские из Пенсильвании, баварские, английские, французские, много венгерских, весь кабинет заставлен. Над письменным столом в рамке — штамповка для печенья в виде зверушек, знаете, какое выпускают в коробках для детей? Он написал президенту компании, так ему прислали полный набор. Век машин!
Бруно рассмеялся и дернул головой. Гай не сводил с него глаз. Сам по себе Бруно был еще занятнее, чем то, о чем он рассказывал.
— Он ими пользуется?
— Печет печенье?
Бруно издал радостный вопль. Извернувшись, он стащил пиджак и швырнул на чемодан. От возбуждения он, казалось, утратил дар речи, но вдруг затих и спокойно заметил:
— Мама всегда говорит ему: «Шел бы ты к своим формочкам».
Пот покрывал его гладкое лицо тонкой пленкой, похожей на масляную. С хозяйским радушием он улыбнулся Гаю через столик:
— Обед вам по вкусу?
— Весьма, — ответил Гай не кривя душой.
— Вам доводилось слышать о «Трансформ компании Бруно» на Лонг-Айленде? Изготовление преобразователей переменного тока?
— Что-то не припомню.
— И верно, с чего бы вам о ней знать? Прибыли у нее, однако, приличные. Хотите делать деньги?
— Не особенно.
— Можно спросить, сколько вам лет?
— Двадцать девять.
— Вот как? Я бы дал больше. А сколько, по-вашему, мне?
Гай исподволь окинул его взглядом.
— Года двадцать четыре, может, двадцать пять, — ответил он, рассчитывая польстить Бруно: тот выглядел моложе.
— Правильно, двадцать пять. По-вашему, значит, я и впрямь смотрюсь на свои двадцать пять с этим… с этой штуковиной посреди головы?
Бруно прикусил нижнюю губу, в глазах его блеснула настороженность. Внезапно он закрыл лоб сложенной лодочкой ладонью — ему было невыносимо стыдно. Он вскочил и подошел к зеркалу.
— Я собирался его залепить.
Гай пробормотал что-то успокаивающее, но Бруно продолжал разглядывать себя в зеркало, выворачиваясь так и эдак в пароксизме самоистязания.
— Никакой это не прыщ, — сказал он гнусаво, — это фурункул. Нарыв. Во мне нарвало все, что я ненавижу. Настоящая язва Иова.
— Ну уж! — рассмеялся Гай.
— Он вскочил в понедельник вечером, после той самой свары, и нарывает все хуже и хуже. Держу пари, от него останется шрам.
— Нет, не останется.
— А я говорю — останется. Только этой прелести мне в Санта-Фе и не хватало.
Теперь он сидел на стуле, сжав кулаки, покачивая массивной ногой, в позе, выражающей мрачный трагизм. Гай подошел к сиденью у окна и открыл одну из валяющихся на нем книжек. Это оказался детектив. Тут были одни детективные романы. Он попытался прочитать несколько строчек, но печать расплывалась перед глазами, и он закрыл книгу. Верно, крепко выпил, подумалось ему. Впрочем, нынче вечером ему было на это плевать.
— В Санта-Фе, — продолжал Бруно, — мне подавай все, что есть, — вино, женщин и песни. Ха!
— Так что же вам нужно?
— Кое-что, — губы Бруно искривились в уродливой гримасе безразличия. — Все. У меня теория, что при жизни человеку нужно перепробовать все возможное, а умереть, может быть, при попытке сделать по-настоящему невозможное.
В душе у Гая что-то рванулось навстречу этим словам, но тут же осмотрительно сникло. Он тихо спросил:
— Например?
— Например, полететь на Луну в ракете. Или установить рекорд скорости в автомобиле. Рекорд не поставил, но выжал сто шестьдесят.
— С завязанными глазами?
— И совершил ограбление, — Бруно уставился на Гая неподвижным взглядом. — Удачное. Залез в чужую квартиру.
Губы Гая сложились в недоверчивую улыбку, хотя на самом деле он поверил Бруно. Бруно способен на насилие. Способен он и на безумие. Нет, не безумие, поправил себя Гай, на безрассудство. Отчаянная скука богатых, о которой он частенько говорил Анне. Та, что скорее разрушает, нежели творит. А на преступление она толкает так же легко, как нужда.
