Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100
Бедный, бедный Алеша. Теперь ему придется ездить ко мне в два, если не в три, раза дальше. Придется сократить визиты, иначе он выдохнется совсем. Аньке я приезжать запретила – дикие расстояния. Неужели и я такие расстояния когда-то преодолевала сама?
Глава VII
26–28 недель (4)
Я лежу и думаю, что, должно быть, я сплю или брежу. В дверях стоит Маргарита Вениаминовна и держит в руках деревянного Буратино. Мне сказали: она улетела…
Маргарита делает шаг и застывает в нерешительности:
– Я разбудила вас, Маша. Простите. А это вам – итальянский Пиноккио. Не удержалась вот, приехала с ревизией.
Мгновенно просыпаюсь и пытаюсь приподняться.
– Ой, спасибо. Какой он забавный. Я решила, что вы – это сон. Проходите, садитесь, пожалуйста.
Я трогаю деревянную куклу, дергаю ее за ниточки, и она мгновенно подчиняется всем моим движениям. Красные и зеленые тона, в которые она выкрашена, кажутся нестерпимо яркими на белом больничном фоне, и в какой-то момент я чувствую, если так можно сказать, такую яркую вспышку жизни, что на секунды забываю, где я. Буратино, Пиноккио – символ интенсивной недоступной для меня деятельности, отдается отголоском чистой радости бытия и, видимо, отзвуком надежды, что «всё еще будет». Он настолько не монтируется с моим сегодняшним состоянием, что я не чувствую ничего, кроме радостного изумления, и это читается на моем лице.
Маргарита кивает, садится.
– Как вы устроились? Как дела? Отдельная палата – хорошо.
– Отдельная палата – это чудо. Вы же в отпуске, Маргарита Вениаминовна?
– Он подходит к концу – десять дней. Как вы-то здесь?
– Всё так же. Переезд был кошмарным. Но сейчас ничего. Каждый день прошу Эру Самсоновну оставить меня тут до родов.
Маргарита вздыхает и говорит очень ласково, как с капризным ребенком:
– Не бойтесь. При нестабильном самочувствии домой вас не отправят.
– Это правда?
Она кивает, пытается улыбаться, и я вдруг отчетливо вижу, что ее саму мучит нестерпимая боль, быть может, не меньше моей, ей самой нужна помощь. Вдруг я замечаю, нет, не замечаю, а меня пронзает мысль, как заострились черты ее правильного лица, и она стала как будто еще выше, что пролегла складка между бровями, а во взгляде проявилась сосредоточенность на чем-то глубинном, болезненном и нерешенном. Что это глубинное и нерешенное измотало ее до такой степени, что она устает от каждого слова и шага, и не за что зацепиться, чтобы выбраться, передохнуть, заполучить паузу.
– Самое трудное время вы уже продержались. Ведь два месяца, Маша! С каждым днем шансов больше и больше. Потерпите немножко еще.
Теперь уже я пытаюсь улыбаться, интуитивно чувствуя, что ей так будет легче, – улыбаться и всем своим видом обещать, что, конечно же, я потерплю, что для меня и для нее всё самое ужасное, несомненно, закончилось, и скоро мы выкарабкаемся, я и она. Некоторое время мы обе молчим, потом она, собрав силы, уходит, а ее Пиноккио остается со мной, смотрит на меня своими лучистыми озорными глазами и уверяет, что всё и в самом деле будет в высшей степени замечательно.
* * *
Я лежу, я одна, сама с собой. Просто чудо. Можно проветривать палату сколько хочешь, можно вообще не закрывать окно – я не боюсь простудиться. Чего я боюсь, так это запахов и духоты – с каждым днем с этим хуже и хуже. С запахами у меня было сложно всегда, особенно с искусственными: всякими духами, лаками, выхлопами машин, – теперь же стало совсем невмоготу. Как собака, я чувствую их вкрадчивое приближение издалека, даже сквозь стены, и начинаю метаться. Мне необходим воздух, который не пахнет ничем, и непременно прохладный, без всякой окраски. А если уж с окраской, то только с запахом прелых листьев и мокрой хвои. Как говорит Алеша, есть люди, которые живут, чтобы есть или пить, так вот я – чтобы дышать.
Идеально было бы сейчас, поздней осенью, лежать в холодном дождливом лесу, когда он из-за того, что листья опали, стал прозрачным и призрачно-графичным. Всегда любила это время перехода леса от летнего, беспечно-живописного, пышного, понятного – к осеннему, полному сумрака и скрытых картинок. В нем всё загадочно и непонятно – от проступивших строгих линий, прозрачных коридоров, чутких троп до густых туманных сгустков, оседающих мелкими дрожащими каплями на стволах елей и зеленых даже зимой папоротниках. Обнажены еще вчера замаскированные, казавшиеся мелкими овраги, и кроны деревьев расчерчивают небо подробным и четким рисунком. Все одежды и маски отброшены, сношены, и явлена самая суть. Это время, наступающее вслед за золотой осенью, едва ли не лучшее, что вообще бывает в лесу.
Как хорошо, что выходные, нет процедур. Я одна и свободна, если это можно назвать свободой. Могу думать о чем угодно, но думается почему-то о глубоком прошлом – о Лерке Вербицкой и Лариске Власовой, моих институтских подругах, тех, что в последнее время практически стерлись, удалились из памяти.
Медсестра, которая в душевном порыве перевела меня сюда, в профиль – вылитая Лариса… Картинка совпала, и на меня резко пахнуло беспечной порой студенчества. Я забыла о ней напрочь, как забывают о фантоме, который обещает бесконечность, а живет недолго и никогда не возвращается. (Собственно, вся жизнь есть череда фантомов.)
Но тогда, давным-давно, это была самая настоящая реальность, и единственное, что ее омрачало, – предстоящее распределение с перспективой отправки в деревню или возвращения на «историческую родину». И я, и Лариска, и Лерка были приезжими, как большинство наших однокурсниц, так что курса с четвертого стало понятно: сама по себе проблема не рассосется, надо что-то решать. Что? Выходить замуж, естественно. Я панически боялась своей Шарьи, Вербицкая – Орска, Власова – Читы. Но боялись мы как-то по-разному. И если я палец о палец не ударила, чтобы дойти до ЗАГСа и заветной ленинградской прописки, то подруги решили положить часть жизни на то, чтобы «распределиться» в другую страну. Неважно какую.
Мы познакомились в пионерском лагере возле самой финской границы, куда были сосланы после третьего курса на практику, и очень скоро выяснилось, что обсуждать, например, теории Гумилева и Вернадского нам втроем гораздо интереснее, чем, скажем, петь песни под гитару с художниками из «Мухи», которые тоже невесть как образовались в этом лагере и, пользуясь численным преимуществом (пять парней на двадцать девчонок), пожинали плоды несусветного женского внимания. Под гитару пелся исключительно Розенбаум, произведения которого слушать больше десяти минут было нельзя, и мы, уложив детей, полночи сидели, тянули красное вино, читали стихи и, в общем, радовались жизни. Ночи стояли по-настоящему белые, по финскому телевидению прекрасно ловились ужастики, и даже лес здесь был сказочный – всегда в тумане, ненастоящий. С тех пор во мне строчки Кушнера, ставшие чем-то вроде эпиграфа к тому времени:
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100
