И одна из этих свиней – доктор Норман Льюис. Он стоит рядом с Магдаленой на запруженной народом палубе и пытается спрятать слюнявый восторг, которым так и светится его лицо… глаз не отрывает от паруса, взметнувшегося отсюда… во-он дотуда… свинячьи органы появляются, плывут по экрану, внедряются друг в друга, сочась, скользя и капая, чмокая и присасываясь… женские ноги длиной с многоэтажку каждая, раздвинуты… широко разбросаны… и labia majorae в три раза больше, чем вход в Конгресс-центр Майами… порнодоктор Льюис оторопел… он хочет нырнуть в это устье или он хочет нырнуть в него глазами… околдованный альтернативной порногалактикой?
– Не знаю, как ты, Норман, а с меня хватит!
Но он даже не слышит. Он млеет в мире своих грез. Магдалена хватает его за локоть и трясет… нещадно. Норман дергается, но главное – он изумляется. «Как можно…»
– Пошли, Норман.
– Иди…
– Домой. Я хочу вернуться в Майами.
Изумление.
– Вернуться? Когда?
– Прямо сейчас, Норман.
– Зачем?
– Зачем? – переспрашивает Магдалена. – Да затем, что ты превратился в трехлетку, пускающего слюни… обалдевшего порноголика…
– Обалдевшего порноголика…
Однако до Нормана смысл слов не доходит. Он так далеко, его взгляд стремится обратно на парус… двенадцатифутовая голова женщины, осторожно покусывающей метровой ширины ртом клитор партнерши длиной в добрый фут.
– Норман!
– М-м-м… что?
– Мы уходим! И без разговоров!
– Уходим? Ночь только начинается! Это часть приключения!
– Для них… – Магдалена мотает головой, обозначая толпу вокруг, – пусть это будет захватывающее – убогое – приключение… без тебя. Ты уходишь!
– И куда же?
Но он явно не вполне понимает, о чем идет разговор… Его взгляд плывет обратно к парусу…
– МЫ УХОДИМ, НОРМАН, Я НЕ ШУЧУ!
Теперь в лице Нормана Магдалена видит чуть больше внимания к себе, но не так чтобы очень много.
– Мы не можем, – говорит он. – Нельзя идти на лодке в темноте. Слишком опасно.
Магдалена в упор смотрит на Нормана, на ее лице читается: «Невероятно!» А его взгляд уже снова на экране с гигантскими органами. Там раздвигаются колоссальные ягодицы. Великанские руки растягивают их в стороны. И вот уже весь экран занимает анус. Глубокий, как ущелья в горах Перу.
– Норман, если я тебе понадоблюсь, – говорит Магдалена тугим, сдавленным голосом, – я буду в лодке, попробую поспать.
– Спать?
Норман спрашивает таким тоном, в котором слышится: «Как ты можешь даже думать о таком?!» Но он хотя бы наконец-то смотрит на Магдалену. И мрачно говорит:
– Теперь послушай меня. Надо обязательно быть всю ночь. Всю ночь – таков смысл этого приключения! Если ты будешь держать глаза открытыми, то увидишь такое, что и не считала возможным. Ты увидишь род людской, не связанный никакими правилами. Ты увидишь поведение человека, сравнявшегося с бонобо и бабуинами. А именно туда человек и движется! Здесь, у черта на куличках, тебе покажут будущее! Уникальный образ того удела, что ожидает человечество, антигуманного, совершенно животного! Поверь, лечить порноголиков – не просто узкая психиатрическая специальность. Это критически важный бастион общества, противостоящего деградации и саморазрушению. И я считаю, что мало собирать данные, слушая, как пациенты жалуются на жизнь. Это больные люди и не беспристрастные. Иначе бы они просто не допустили себя до такого. Нужно смотреть своими глазами. Вот поэтому я намерен быть тут всю ночь – узнать их порочные души изнутри.
Jesucristo… самая толстая стена теории, какую только Норман когда-нибудь измышлял! Неприступный форт!.. и бесподобно выбивает почву из-под ног любого злопыхателя.
Магдалена сдается. Какой толк с ним спорить? Тут уже ничего не изменить.
Но капитуляция не приносит ей покоя. Она озирается в темноте. Пока солнце не закатилось… Майами лежит там, на севере, пусть даже сейчас на горизонте виден лишь штришок размером с кончик ногтя на мизинце. Не видно и Ки-Бискейн, но ты ведь помнишь, где он, там, на северо-востоке. А Флорида-сити – там, на западе… а со всех сторон необъятное море, черное, как ночь… нет, еще чернее… невидимое… самый знаменитый в стране участок океана… исчез. Магдалена и примерно не представляет, где север, где запад, она вообще не понимает, где находится. Остальной мир исчез, есть только эта флотилия полоумных пакостников. И она здесь в плену, ее заставили смотреть на гной, на сочащиеся язвы полной разнузданности. Даже небо состоит только из непроглядной черноты и единственного луча света на огромном полотнище паруса, где шевелятся и скользят срамные органы… только это и осталось от жизни на Земле, к этому она свелась. Магдалене не просто гадко. Что-то, витающее в воздухе, нагоняет на нее страх.
Всякий раз, приникая к немецкому биноклю «Йена-Штральс», которыми оснащен отдел противодействия преступности, Нестор возвращается в свои девять лет. Чудесный прибор вызывает у него поистине детское удивление! Комемьердас, за которыми Нестор в этот раз наблюдает, сидят на крыльце овертаунской лачуги в целых двух кварталах от него. А через «Йена-Штральс» Нестор прямо отсюда может пересчитать, сколько у каждого из них стразов на ободках ушей. В ухе мужика помельче, с кожей посветлее, что сидит на деревянном стуле, он насчитал одна… две… три… четыре… пять… шесть… семь сережек, так близко друг к другу, что они соприкасаются… на два дюйма уха – семь дырок… перфорация для отрыва на человеческом ухе, вот на что похоже. Второй мужик, настоящий бугай, фунтов двести пятьдесят самое малое, а может, и гораздо больше, привалился к стене рядом с зарешеченным окном… сложив руки на груди, и каждое из его сплетенных предплечий кажется размером со свинью, какую целиком жарят в Хайалии… у него по три камушка на ободках каждого уха. На обоих мужиках – подогнанные по размеру белые бейсболки – без ремешков на затылке! – козырьки все еще плоские, как в день покупки, и на макушках до сих пор наклейки «Новой эры», из магазина. На обоих – девственно-белые кроссовки «нюкилл» без единого пятнышка уличной пыли или грязи. И кепки и тапки всякому, кто понимает в таких вещах и способен позавидовать, просто кричат: «Новьё! Я крут! Я могу позволить себе новое каждый день!»
М-м-м… интересно, могут ли эти блестящие камушки быть настоящими алмазами… Не-а-а… И близко не похоже на крупную рыбу. Ну а вся эта мишура, которой у них проклепаны отвороты ушей… С тем же успехом можно повесить на шею табличку: «Ау, копы! Остановите меня и обыщите!» Под наблюдение лачуга попала по сигналу одного стукача из местного отребья, который сливал всех овертаунских пушеров, о которых только знал, отчаянно пытаясь не сесть за то же самое в третий раз на двадцать лет.
