Во дворе разожгли несколько больших костров, жарили бычков, коз, свиней. Ездили в Карризо за бобами, кукурузой, кофе и парой дюжин готовых пирогов. Сотня ящиков пива и четыре ящика виски. Уже много лет дом не был таким живым и многолюдным; всю ночь напролет кухарки хлопотали у плит, горничные стелили постели в гостевых комнатах, доставали раскладушки, готовя дом к наплыву гостей.
Финеас прибыл с внушительной свитой, следом потянулись остальные, сначала небольшими группами, а позже — целый вал гостей из Остина, Сан-Антонио и Далласа, из Хьюстона, Эль-Пасо и Браунсвилля, ранчеро из Южного Техаса, журналисты, в общей сложности почти пять сотен человек, и сначала Джинни едва не разрыдалась — она никогда не думала, что отца так любили, — но ближе к вечеру поняла, что большинство из них здесь лишь из вежливости, не ради ее отца, но ради нее. Или в знак уважения к семье, к самой легенде МакКаллоу. Явились даже местные мексиканцы, которые ненавидели отца, и не без оснований, но кто же откажется побывать на похоронах патрона.
На прошлые похороны — Полковника — собралось несметное число людей, но тогда все было иначе: подлинное горе, конец эпохи, и зрелые мужчины не могли сдержать рыданий. А сейчас лица строгие, но без скорби, разговоры спокойные и непринужденные. Смерть отца — не такое уж событие. Несправедливо, но чем больше она думала, чем больше соболезнований принимала, чем чаще слышала, как шепотом обсуждают обстоятельства его смерти, тем больше злилась. Да, он погиб глупо. Из-за собственного упрямства и неосторожности. С началом грозы все вакерос вернулись домой — от ударов молнии погибало больше ковбоев, чем от огнестрельных ранений, — но отец пожелал непременно закончить дела. Я не против немного промокнуть — его последние слова.
Она бродила по дому, среди сотен людей, благодарила, что пришли, угощала — запах говядины, кабрито, жареной свинины, нескончаемые блюда с бобами, соусом и тортильей, галлоны пива и холодного чая. Время от времени наведывалась в кухню: да, пожалуй, стоит забить еще одного бычка — да, сразу на гриль — да, нужно послать кого-нибудь в Карризо — да, неизвестно, сколько еще пробудут гости. То и дело рядом возникал Салливан и совал ей в руку очередной стакан с холодным чаем. Она вся взмокла. Поднялась переодеться, но оказалось не во что, у нее, разумеется, только одно черное платье. Она повесила платье перед вентилятором в спальне, вытерлась с ног до головы полотенцем, сама встала перед вентилятором. Не забыть повысить зарплату Салливану; уже третье поколение его семьи работает здесь; отец был прижимист. Попыталась отдохнуть, но знала, что все равно не заснет.
Вернувшись вниз, она продолжала обходить гостей, но едва разбирала, что они говорят. В одном из углов, опираясь на трость, стоял дядя Финеас, о чем-то разглагольствуя перед почтительно внимавшими ему юнцами. Он настолько откровенно любовался собой, что она не выдержала и отвернулась, сделав вид, что не услышала его оклика.
Вакерос и мексиканцы почтительно держались в отдалении, говорили тихо, а вот городские — все в тяжелых ботинках и стокмановских шляпах — громко топали и галдели, как близкие родственники. У нее закружилась голова. Полковник не выносил таких типов. Вот бы сейчас появился кто-нибудь из его старых друзей — они все еще бывали здесь иногда — и ради памяти Полковника разрядил кольт в потолок, изгоняя всю эту нечисть из дома.
Но и это пустые фантазии. Настоящие ковбои, даже старые, не любят шумных сборищ, ведут себя скромно и вежливо, и большинство из них даже не решится открыто посмотреть в глаза этим новым людям, этим горожанам.
Джонас на похороны не успел, но все-таки вернулся из Германии, где наконец-то заканчивалась война. Она чуть не задушила его, обнимая; не знала, чего ждать — отсутствующего взгляда, глубоких шрамов, хромоты, — но брат выглядел здоровым, бодрым и шагал вполне уверенно.
Едва войдя в дом, где эхо гулко прокатилось по гостиной — каменные стены, тридцатифутовые потолки, — он объявил:
— Мы должны, черт побери, вытащить тебя отсюда. Здесь ты не сможешь нормально жить. Война закончится через несколько недель, я подыщу тебе работу в Берлине. Машинисткой или кем-нибудь в этом роде, и мы могли бы жить вместе.
Она не знала, что сказать. Идея привлекательная, но совсем неправильная — она не собиралась быть машинисткой. Это брату нужно вернуться домой, а не ей — бежать в другую страну.
— Черт, — радовался он, — у нас есть деньги. Да тебе вообще не нужно работать, просто наслаждайся жизнью.
— Как там на войне?
Он пожал плечами.
— Ты, должно быть, видел жуткие вещи?
— Не страшнее, чем остальные.
Она хотела спросить, убивал ли он, видел ли убитых, но Джонас, видимо предугадав следующие вопросы, резко встал и отошел в другой конец комнаты, разглядывая старые гравюры на стенах и мраморные статуэтки. Покачал головой, взял в руки пару вещиц, рассматривая внимательнее, поставил на место.
— Хочешь перекусить? — спросила она.
— Давай лучше сходим на кладбище. Я приехал ненадолго.
Прозвучало глупо — он добирался сюда целую неделю, — но Джинни решила не обращать внимания на последнюю фразу, подумав, что брат не совсем в себе.
— Поедем на машине или верхом?
— Давай верхом, я четыре года не сидел в седле.
За ужином, который он теперь называл обедом, Джонас спросил с поразившей ее прямотой:
— Тебе нравится кто-нибудь из здешних мужчин?
Нет. Вообще-то год назад был тут один вакеро, не такой симпатичный, как прочие; они целовались за коралями, а потом лежали вместе у источника в старой усадьбе Гарсия. Он был чересчур настойчив и поспешен — не многие мужчины сейчас так откровенно демонстрируют свои намерения, — но позже, вечером, прокручивая в памяти весь эпизод, она пожалела, что остановила его руки. Такого случая долго может не представиться, и потому несколько дней спустя, когда они договорились о следующем свидании, она сунула в карман платья древний презерватив, найденный, разумеется, в комнате Клинта.
Она ждала час, два, в одиночестве лежа в мягкой траве под деревьями. Вакеро так и не появился. Ничего удивительного: друзья молодого человека, боявшиеся потерять работу, боявшиеся ее отца, отговорили парня. Она рыдала несколько дней: даже для этого типа, которого она считала (вполне снобистски, как понимала сейчас) не ровней себе, она была недостаточно хороша, а ведь казалась себе наградой для мужчины — миниатюрная блондинка, пусть и не с самыми выдающимися формами, но определенно с женственной изящной фигурой; курносый прежде нос выпрямился, глаза стали больше. При выгодном освещении она и вовсе выглядела красоткой. Большую часть дня, впрочем, она была просто хорошенькой, выше среднего, и даже если в Карризо у нее есть соперница-мексиканка, та уж точно не настолько богата.
