Ростовцев опешил.
– А… извините этот… торговец древностями тут при чем?!
– Вот и я задаю этот вопрос! – многозначительно подняла Элизабет указательный палец. – Мне кажется, что он чертовски напуган… Он даже подходил ко мне, спрашивал, не видела ли я Нольде. Я, признаться, надеялась, может быть, удастся раскопать что-то интересное? Мы, газетчики, как всякий знает, так и ищем, где бы выловить сенсацию… Юрий, умоляю, если вам что-то станет известно… – Глаза ее горели надеждой.
(А ведь не ошиблась штучка американская, сенсация была, да только Ростовцев бы скорее язык проглотил, чем рассказал Лиз даже половину правды!)
– Увы… – развел стряпчий руками.
– И больше вы сказать ничего не хотите? – Американка была сама настойчивость.
– Уверяю вас, о переговорах Батта я знаю не больше вашего. Как и обо всем прочем… Простите, Лиз, – молвил Юрий, немного смущенный сложившейся ситуацией. – Да и вообще, мне кажется, что вы переработались. Вам следует расслабиться, отдохнуть. Оглянитесь вокруг. Вы на самом большом в мире корабле, чуде технической мысли. Наше путешествие скоро закончится. Нужно ловить момент…
Сказал, и тут же понял, что ляпнул, не подумавши о последствиях. Но было уже поздно.
Элизабет вдруг вздохнула, а затем взялась за застежку на своем платье. Ее пальцы задрожали, но девушке удалось все-таки справиться с замком. Она по моде современных дам носила платья, которые могла застегнуть без чужой помощи, – с застежкой спереди. Расстегнув ее, она стянула платье через голову.
– Боже мой, что вы делаете? – прошептал Ростовцев.
– Следую твоему совету, – пожала плечами журналистка. – Ловлю момент.
Сбросила туфли, а затем совлекла комбинацию и осталась только в небольших кружевных трусах. А затем пришел и их черед…
Он увидел ее всю.
…Крепкие икры, совершенные линии бедер. Безупречные ступни с изящными ноготками уходили в ворс ковра. Треугольник золотистого оттенка заставил его вздрогнуть…
«Господи, что же я делаю?! За стенкой сидит Елена и слушает!» А Лиз между тем опустилась перед ним на колени…
Последней внятной его мыслью была та, что сейчас он впервые в жизни оказался в постели с иностранкой в этой каюте роскошного лайнера посреди океана.
…Потом, лежа рядом с Юрием, она закурила белый с золотым обрезом «Кент». В тонких пальцах длинная тонкая сигарета выглядела как-то по-особому многозначительно.
Юрий смотрел в потолок каюты, к которому струился дым от пахитоски.
– Как мне нравится нынешняя свобода манер… – игриво заметила красотка. – У тебя, кстати, восхитительно сильное тело, – добавила она. – Сухой и поджарый, как степной волк. Нетипично для конторского работника.
Он мысленно усмехнулся. Мышцы, как и многое другое, – наследство ссылки и тюрьмы.
Когда надо нарубить дров, привезти их из леса на санях, запряженных клячей, или в которые запрягся ты сам с соседом, таким же ссыльным. Когда таскаешь полные ведра за сотню аршин из колодца. Тут уж поневоле нарастишь мускулы…
– Мне хорошо с тобой… – с нежностью сказала она. – Как-то уж очень хорошо. Даже страшно немного. Как будто все это в последний раз…
– Мне тоже… очень хорошо.
Она затянулась, пуская кольца в потолок, будто задумавшись.
А ему вдруг вспомнилось, как Елена лежала рядом в этой самой постели, а голова ее доверчиво покоилась у Ростовцева на плече…
И еще вдруг подумал, что был ли визит американки случайным или нет, однако вряд ли случайно оказался в кармашке ее платья некий деликатный резиновый предмет в тонкой шелестящей бумаге – несколько крупинок талька с него лежали на одеяле. Или он у мисс журналистки всегда с собой, ибо по фривольной поговорке случаи разные бывают?
– Думаешь, с чего это я тебя соблазнила? – промурлыкала она. – Морская романтика действует…
Журналистка заложила руки под голову.
– Ты и сам знаешь. Любое путешествие – это риск. Я люблю риск. А ты?
– Я имел его достаточно в юные годы и теперь все больше ценю спокойствие… – ответил он.
– Я тоже буду его ценить. В сорок лет, когда у меня будет толстый муж-клерк и трое детей, а я из журналистки стану домохозяйкой. И может, даже начну ходить по воскресеньям в церковь, как всякая добропорядочная домохозяйка… А пока… А пока… у тебя есть чем угостить даму?
– Коньяк…
– Годится и коньяк…
Юрий выбрался из-под одеяла, запоздало вспомнив, что облачен лишь в костюм Адама, и потянулся за полотенцем, как вдруг за его спиной раздался короткий вскрик.
Элизабет испуганно протягивала руку к его спине.
– В чем дело, дорогая? – И только потом догадался, что шокировало его мимолетную возлюбленную.
– Джордж – у вас… у тебя… эти шрамы… – с каким-то растерянным испугом ткнула она наманикюренным ногтем ему под лопатку. – Великий Боже! Что это?! Это же… я видела такое у старых рабов!
– Да, Элизабет, – медленно произнес Юрий. – Это следы от плетей… Ими меня били в тюрьме, куда я попал, будучи еще юным и наивным, за то, что читал не те книги и говорил не те речи… Сейчас такие речи свободно говорят в нашей Думе, хотя это не важно. В тюрьме я все еще посмел считать себя человеком, и когда надзиратель решил ударить меня в морду… да, в морду, у арестантов же лиц нет – только морды. Я перехватил его руку.
– И за это тебя… как негра?.. – сдавленно произнесла она.
Он чуть кивнул головой. Рассказать ей в подробностях? Не надо, наверное. Скучно рассказывать. Да и помнит он плохо.
При порке память удерживает только до двадцатого, край до двадцать пятого даже удара, а потом… Красный туман и остается только желание умереть…
– Мне дали девяносто девять плетей… – вымолвил он. – Почему не сто? Потому что по Тюремному уставу начальник тюрьмы собственной властью может назначать только до ста ударов: на сто и больше требуется уже разрешение от товарища министра внутренних дел… Извини Лиз, что огорчил тебя…
– Бедный… бедный мой, – порывисто приобняла его американка, выбравшись из-под одеяла.
Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. А затем несколько невпопад, но с искренним чувством добавила:
– Да, правильно говорил мистер Марк Твен про вашего царя: если для того, чтобы сбросить такое правительство, нужен динамит, то он за динамит.
Помолчав, Лиз поднялась и потянулась за трусиками.
– Я… пойду. Мы же еще увидимся, ведь правда?
Он только кивнул…
* * *
Спустя минуту после того, как Элизабет покинула каюту, скрипнула дверь гардеробной.
– Она уже ушла? – зачем-то спросила госпожа Кнорринг, ничем не выдавая своих чувств.
– Да… Елена… простите… – выдавил он из себя. – Это было…
– Вам не за что извиняться, Юрий, – грустно улыбнулась девушка. – Вы мне ничем не обязаны, это я обязана вам и вашей доброте… Я же перед вами в неоплатном долгу за то, что вы для меня сделали. А эта… сударыня… для нее это, как я сама слышала, дорожное приключение. Она ведь даже не подозревала, что здесь есть свидетели…
«О Господи, она все слышала!»
Они молчали и смотрели друг другу в глаза. Любые слова были бы сейчас излишними. Вот эта недосказанность, точно стена из стекла, разделяла их, и было боязно первым нарушить это грустное молчание.
– Все равно чувствую себя виноватым, – сказал он зачем-то шепотом. – А ты… ты и в самом деле не сердишься?
Мягкая улыбка была ответом. Елена подошла, погладила его по волосам – как могла бы приласкать непутевого любимого брата старшая сестра.
* * *
Выйдя из каюты, Элизабет отошла шагов на десять и вдруг замерла. Внезапно навалилась усталость и странное разочарование.
И, прежде всего, из-за того, что в постели Джорджа до нее уже кто-то побывал.
Запах, слабый, но ощутимый – чужих духов на простынях, забытая подвязка в ванной и… еще он вел себя растерянно, будто чего-то стыдился. Похоже вели себя оба ее женатых любовника.
Лиз до скрипа стиснула зубы.
