Мы срослись.
— Miss Veronika Podgursky, please come to the… Надо двигаться, иначе тут просидишь до второго пришествия.
До второго пришествия… До второго?
Глаза всё ещё были закрыты, но тяжесть в груди исчезла, стало можно глубоко вдохнуть. Уходило — растворялось — совсем ушло внутреннее напряжение, так долго сковывавшее тело.
Застывший воздух аэропорта больше не мешал — она дышала легко и свободно.
Нечего — и некогда — решать, потому что сейчас надо спешить. Помимо самого насущного, осталось дожить единственную твою Подгурскую жизнь, пять условных лет, и не нужно делать ничего такого, о чём пожалеешь. Так уже было, когда позвонила своему чужому отцу, отравив себе душу стыдом и горечью.
Ты могла прожить остаток жизни, так и не найдя своего полубрата; но ты вызвала его, как джинна из бутылки… Зачем? У брата свой груз и крест. Он не звал тебя на помощь и не давал права вторгаться в его жизнь. Дай ему — и себе — немного времени привыкнуть, что вы есть друг у друга. Каждый несёт свою боль. Можно подставить плечо, только если тебе позволят это сделать, иначе ты только прибавишь горечи.
От твоей боли нет лекарства, кроме прощения. Прощают не для того чтобы забыть, ибо забыть не сможешь, а чтобы — отпустить, освободить и освободиться самой от давней боли. В доме повешенного не говорят о верёвке; но в доме палача упоминать о верёвке тоже бестактно. Ты знаешь вину матери, но не знаешь её мук. Не в этом ли смысл фразы «мёртвые сраму не имут»? Тебе не дано право всю жизнь её наказывать — ты можешь только простить.
…когда созреешь, когда научишься. Когда вот так же освободится дыхание, как сейчас. Прощение нужно не матери — тебе. Иначе — DEAD END, и жёлчь разъест душу.
— Miss Veronika Podgursky, please come to the gate number…
…прощать нелегко, но ты сумеешь. Закончить начатый разговор — вернее, свой монолог — можно где угодно, не обязательно видеть могилу, ведь говоришь не с камнем и не с землёй, а с человеком, даже если человек уже не здесь.
— Miss Veronika Podgursky, please come to the gate number…
В казённом голосе явственно слышалась финальная интонация.
Беглый взгляд на телефон — и Вероника встала, подняла сползающий джемпер и сумку. Компьютер по ошибке оказался в большом отделении. Когда клала джемпер в сумку, что-то подалось под рукой.
В самолёте будет время разгрузить компьютер. Освободить — двумя клавишами навсегда удалить объёмные, никому не нужные файлы. Пусть останутся отсканированные фотографии, без комментариев. И дети когда-нибудь сами сочинят историю семьи, придумают имена и запишут намного интереснее.
В хельсинкском аэропорту не происходило ничего такого, что нельзя увидеть в любом другом аэропорту мира: торопливо или лениво, беседуя, смеясь или молча, шли люди, покупали и разворачивали жевательную резинку, журналы, катили на колёсиках чемоданы всех цветов и размеров. Они заглядывали в магазины и выходили пакетами — или проходили мимо. Звонили на разные голоса телефоны, и маленькая собачка, очумевшая от сутолоки и непрерывного движения, жалобно поскуливала на руках у хозяйки. Двое стояли у закрытого стенда, крепко прижавшись друг к другу, девушка закрыла глаза. Кого-то они напомнили… А, ту пару за столиком бара во Франкфурте. Все влюблённые похожи. Женщина кормила из бутылочки младенца, другая, сидевшая напротив неё, стряхивала с джемпера крошки, доев пиццу; над мусорником склонилась ещё одна — бросила свёрток, и дно пустого контейнера отозвалось тонким звоном.
И хорошо. Посуда бьётся к счастью, так говорили бабушка и тётка Поля. Подарок найдёшь в другой раз, когда брат будет готов с тобой встретиться. Лучше бы в Амстердаме. Или
Праге. Когда-нибудь он ответит на звонок — или позвонит сам.
А сейчас надо спешить.
— New York?
— Yes. Nonstop, please.
/2021 — 2025/
