…От Романа: «Трещина на позвонке, сегодня в госпитале. Painkillers». По спине прошёл озноб. Каково это — лежать без движения…
За спиной двое мужчин громко говорили по-английски. Знакомый язык вклинился в вавилонскую разноголосицу.
— «Вольво», пробег одиннадцать тысяч. И ни одной аварии.
— Какого года, ты сказал?
— Две тыщи семнадцатого. Меньше двух лет.
— Невероятно!..
Что же тут невероятного, подумала Ника. Машина не человек, могла за год отмотать и сто одиннадцать тысяч.
А человек? Сколько миль отсчитываешь — не за год, а за всю жизнь? С авариями, поисками жилья, привычным гастритом, заменой тормозов, сердечного клапана, тазобедренного сустава, и двигатель стучит как-то неправильно? Пора ставить коронку, треснуло лобовое стекло, необходимы новые очки, диета, техосмотр, анализ крови… Бежишь и бежишь, отказавшись от родных изношенных зубов в пользу искусственного совершенства, регулярно заправляясь бензином и кофе с круассанами, помня, что надо поменять масло (да и колени дают о себе знать), и… Сколько миль или километров накручиваешь за всю жизнь, от первого боязливого шага в ласковые родные объятия до предпоследнего, с опорой на твёрдую равнодушную руку санитарки?..
Ни одной машине не под силу такой пробег.
40
— Эклампсия, — повторил врач элегантное слово. Плавно взметнулись руки балерины, пышной гвоздикой дрогнула пачка.
Эклампсия. Так назывались Маринина смерть, балерина покрутилась и вдруг замерла. Лебедь умер. Падает занавес.
— Почему?!
Врачу приходилось слышать это бессмысленное слово. Родственники не понимают, при чём тут гипертония, не знают слова «анамнез», и «почему» означает только одно: да, люди умирают, но она-то при чём, она почему умерла?! Собственная боль заглушает всё, казённое сочувствие прозвучит кощунством, а предстояло сообщить о ребёнке.
Врач сообщил.
— Я хочу видеть его, — хрипло произнёс Алик.
У мальчика было тощенькое вытянутое тельце, глаза плотно закрыты, личико выглядело разочарованным и усталым. Алик ничего не почувствовал. Увидеть Марину не разрешили: «вам позвонят».
…Наверху грохнулось что-то тяжёлое, он рефлекторно поднял голову. Неужели все слепые так делают?
Алик часто думал о Марине, но ребёнка помнить не хотел — и удалось, удалось не помнить. Это мог быть любой, чей угодно, младенец — в усталом личике не отразилась мать, так долго и страстно его ждавшая.
Зачем, спрашивал он, зачем ей нужен был этот ребёнок? Он спрашивал у матери, у заплаканной Леры, у нечаянного собутыльника в рюмочной; зачем?.. Дочка на секунду прижалась к его лицу мокрой щекой, а как уехала в общежитие, он не помнил. «Держись», говорили ему. Звучало смешно: Алик едва держался на ногах и трезвым себя не помнил. Хмель надёжно отделял его занавеской, то прозрачной как кисея, то непроницаемо плотной, в зависимости от количества выпитого. Разные лица возникали в просвете: матери, которая взывала к совести, Валентины, сунувшей ему в руку деньги (кольцо царапнуло), незнакомца, тянувшего мутный стакан… Он пил, с облегчением проваливаясь в чёрное небытие за глухой занавеской. Утром медленно вырисовывало запущенную комнату. Рваный свитер свисал с допотопной батареи. Алик неверным движением тянул за бутылкой руку, ушибал о край тумбочки, хотя никакой тумбочки не было, кроме как в бывшей тёщиной комнате. Тёща стояла в дверях, укоризненно качая головой, но тёщи нет, не могло быть, она умерла, бормотал он в подушку. На всякий случай глаза не открывал. Лера в общаге, вот возьму и зайду туда…
Не заходил. Выпивал пляшущий в руке первый стакан, закуривал — и возникала спасительная занавеска, дымная и зыбкая, постепенно уплотнявшаяся, чтобы скрыть и батарею, и стол, и тёщу, пока не наступало проклятое время — сумерки, когда дневной хмель исчезал и старуха, затаившись у себя в комнате, молчала одну и ту же фразу: «Смотри, Мариша, наплачешься…». Вклинивался голос матери: «Ты должен заставить себя, мобилизовать волю». Хорошо ей говорить; а если нечем себя заставить, а воли хватает только на то, чтобы прижать к подушке голову, она болит ослепительной невыносимой болью, вот-вот разорвётся на куски, и тогда, наверное, наступит облегчение.
Как-то враз кончилось всё: кофе, чай, курево, чистое бельё. В запертую комнату не пошёл и не смотрел в ту сторону. Хуже: кончились деньги. Не помнил, сколько времени прошло с того дня, когда доктор назвал смертоносное слово, и когда появлялся на работе, тоже не помнил.
Валентина сочувственно покивала, но твёрдо заявила: «Нет, Алёша. Всю алкашню разогнала — думаешь, я не знаю, как вы бутылки тырили? Ладно, дело прошлое. Взяла студентов, — она кивнула на окно, — эти на учёбу себе зарабатывают и товар не выносят. Возьми вот, жену помянешь», — она сунула ему в руку бумажку и потянулась к телефону.
Задело не то, что Валентина назвала его вором, это было нелепо, потому что она прекрасно всё знала, частенько сама им выносила, — но зачем «алкашнёй» назвала? Алкашей он навидался. Пьёт, да… Но почему сразу «алкашня»? Десятка «на помин» очень пригодилась: нутро сводило жаждой, после пива полегчало. Помянуть — это из тёщиной обоймы. Вспоминал с отчётливым стыдом, как ехидно высмеивал её внезапную религиозность, тогда многие кинулись молиться. Перед едой тёща беззвучно шевелила губами и крестилась, тюкая пальцами в лоб и живот. Алик не мог удержаться от банальности про опиум для народа, старуха вскидывалась: «Много ты знаешь!» и не подозревала, как она была близка к истине — про опиоиды зять знал немало. «Ничего, Мариша, — с кроткой ненавистью говорила старуха, хотя та не вмешивалась, ограничиваясь укоризненным взглядом, — ничего; всем воздастся по грехам их».
Угрюмое тёщино лицо почти забылось, но как же старуха была права! Наказан он, ещё как наказан уже сейчас, при жизни, наказан за мелкие и крупные грехи, в том числе за насмешки над покойной тёщей, ни в чём перед ним не виноватой. Наплачешься, Мариша… Старуха оказалась провидицей. Марина плакала редко и неслышно — всякий раз, когда он обещал «больше не» и возвращался накачанный взвинченный, хоть на крышу лезь. И полез бы, мало оставалось, но как-то она уговаривала его, нянчила его руки в своих, не отпускала, а наутро ничего не помнилось. Виноват перед Мариной, перед мальчиком, которого не хотел помнить, ибо — виноват.
…виноват перед всеми, список получился длинным — от Жорки (нет, раньше: от Вовки) до матери.
— Чевой, чевой-то? — прочирикала птица. С улицы веяло теплом.
— Чевой-т?..
— Чью, чью? Чевой-т?..
Он тоже бормотал «чево те…» сквозь иссохшие губы, когда мать его тормошила, стаскивала с постели, тычками гнала в душ. «На что жить будешь, сволочь, я не вечная!» — пробивался её голос. Он невнятно бубнил, что продаёт квартиру, «ну чево-те…». Лидия сыпала сахар в крепкий кофе, заставляла пить. Однажды Алик её ударил.
Всем воздастся по грехам их. Ему воздалось и за это тоже, но стыд остался.
— Только попробуй, — её голос стал угрожающим, — попробуй хоть пальцем шевельнуть. Квартира не твоя — Леркина. Придёшь — помогу, но поить не буду, не рассчитывай. Одевайся.
— Ч…чево ты командуешь? — С похмелья трясло, стучали зубы. — Я свободный человек у себя дома.
— Повторяю: ты не у себя дома. А свободный человек ты за мой счёт. Отправлю на принудительное лечение. Ты меня знаешь.
Алик её знал. Он живо помнил, как мать откосила его от армии, как сменила фамилию… Мать могла всё. Кроме одного: Нику вернуть не могла, только подолгу рассматривала старые фотки. И молчала. Новые приятельницы не подозревали о существовании дочери.
…Правила жизни с нею были жёсткими до жестокости: работать и не пить, «разве что сама налью». Альтернатива известна: принудиловка;
от одного слова Алика бросало в пот. Умная женщина, Лидия держала дома коньяк и действительно наливала рюмку; вторую никогда. Бутылку прятала так надёжно, что найти не мог. Уйти? Ключи мать забрала, но… Страх принудиловки держал надёжнее ключей. Он снова и снова вытряхивал карманы, не завалились ли за подкладку деньги. Нет, да и с чего бы? Выпала слежавшаяся бумажка с цифрами. В памяти забрезжила дымная рюмочная, Шахтёр у стойки покупает сигареты. Сам он к тому времени был уже сильно на взводе: казалось, сто́ит только выпить ещё немного, как откроется важная истина; хотелось говорить и доказывать свою правоту — всё равно в чём, всё равно с кем. Шахтёр увёл его в темноту, на корявую скамейку, где Алик уронил сигарету и чуть не упал сам, пытаясь нашарить её на земле. Рывком был усажен. Шахтёр слушал не перебивая. Голос Алика сорвался на слове «эклампсия», что-то произошло с горлом.
