Донесшиеся издалека крики и смех детей разбудили меня. Видела я все словно бы размытым, но смогла разглядеть, что раны у меня на руках обработаны: от них шел землистый запах какого-то отвара. Я лежала под грубым одеялом в углу длинной комнаты. Слышала голоса: судя по ним, вокруг меня было много других людей. А под досками пола похрюкивали свиньи и рылись в грязи цыплята.
Сколько я ни спрашивала, оранг-асли упорно отказывались сообщить мне, из какого они племени. В длинном жилом доме обосновались двадцать-тридцать семей, у каждой из них было свое место, совершенно открытое. Они продержали меня у себя целую неделю. Может, и дольше: я мало что помню из того времени. Я приходила в сознание и тут же теряла его. В короткие промежутки времени, когда я была в здравом уме, я гадала: не напичкали ли меня наркотиками. Непрерывным потоком приходили люди, усаживались на корточки и глазели на меня, но хранили молчание. Тот малайский, на каком говорила я, мало чем отличался от языка, на котором говорили они. Однако я подозревала, что они решили: будет безопасней сделать вид, будто они не понимают меня. Только однажды со мной заговорил вождь и рассказал, что нашедший меня парень не пытался меня убить своим жалом, а всего лишь хотел лишить сознания, чтобы самому отправиться за подмогой.
Когда я вполне окрепла, вождь дал мне того самого парня в провожатые и он опять повел меня через джунгли. Повел к Ипоху, ближайшему городу. Я чувствовала, что ему было велено выбрать путь подлиннее и позапутанней, чтобы лишить меня возможности снова отыскать дорогу к племени. Они не хотели, чтоб я вернулась и принесла беду в их селение.
Так я рассудила.
Дня четыре, если не пять, шагали мы по джунглям, прежде чем вышли на пропитанную гудроном дорогу. Парень поднял руку и указал направление, произнеся: «Ипох». Я спросила, как его зовут, но он только рукой махнул, повернулся и шмыгнул обратно в джунгли.
Ехавший в город водитель грузовика, груженного тапиокой, остановился и подвез меня. От него я узнала, что Япония капитулировала еще двадцать дней назад.
Война кончилась.
Монахини в монастыре по-прежнему причитали, когда я завершила рассказ.
– Война кончилась, – произнесла еще раз.
Мне полагалось бы почувствовать облегчение, излив то, что сидело закупоренным внутри, да вот только легче не стало.
– Покажи мне свою руку, – сказал Аритомо. – Сними перчатку.
Он уже много раз видел ее непокрытой. Я даже не шелохнулась. Он кивнул мне, и я стащила левую перчатку, высвободив два обрубка. Он взял мою руку, огладил пальцами шрамы.
– Ты левша, – произнес он.
– Фумио об этом тоже знал. Мне пришлось заново учиться делать простейшие вещи.
– Тот рисунок сада каре-сансуй, что ты видела в домике Томинаги Нобуру, – заговорил Аритомо. – Что было на нем?
Я подумала, припоминая:
– Три камня в одном углу и два низких плоских серых камня по диагонали напротив них, а позади – миниатюрная сосна, которой придана форма зазубренного храмового колокола.
– Сухой горно-водный сад[229] в летнем доме его деда на озере Бива[230], – кивнул Аритомо. – Ему триста лет, и он известен во всей Японии.
Он помолчал.
– Томинага-сан был человеком, разбиравшимся в «искусстве расстановки камней».
– Но не таким искусным, как ты.
– Сам он считал себя не менее искусным. Томинага-сан был двоюродным братом императрицы, – продолжил он так тихо, что я подумала, будто он разговаривает сам с собой. – Мы знали друг друга еще с тех пор, как были мальчишками лет пяти-шести.
– Так это с ним ты спорил из-за того, как устраивать сады!
Мне следовало бы догадаться раньше!
– Из-за Томинаги император и уволил тебя.
Аритомо ничего не сказал в ответ. Я воскликнула:
– Глупо было препираться из-за какого-то сада!
– Дело было вовсе не в саде. Речь шла о том, во что каждый из нас верил. Он всегда был неуступчив во взглядах, в своих принципах. Я как-то сказал ему, что из него получится отличный солдат.
– Не такой уж он был несгибаемый, – возразила я. – Он не подчинился приказу. Помог мне бежать.
– Вот это и вправду ему не было свойственно. Он всегда самым решительным образом защищал наше государство, неизменно был предан императору, нашим вождям.
– Он о тебе слова плохого не сказал. Даже часто восхвалял сады, созданные тобой.
Аритомо как-то вдруг постарел лицом.
– Зато чту он сделал с заключенными… чту мы сотворили со всеми вами…
Он затих, потом выговорил:
– Ты ведь никогда никому не рассказывала об этом?
– Пыталась отцу рассказать, один раз. Он и не пожелал слушать. И братец мой тоже…
– А твои друзья?
– Я оказалась отсечена от мира, который знала прежде. Я не отбрасывала тень, понимаешь? Было такое чувство, будто все вокруг знакомо и в то же время неузнаваемо. Иногда я так пугалась… то есть пугалась того, что это чувство не оставит меня до конца жизни.
– Ты все еще там, в лагере, – заметил Аритомо. – Тебе не удалось сбежать.
– Точно, часть меня осталась там, похороненная заживо с Юн Хонг и всеми остальными заключенными, – медленно-медленно выдавила я из себя. – Часть меня, которую пришлось оставить.
Я замолкла. Аритомо меня не торопил.
– Наверное, сумей я вернуться в лагерь и вызволить ту часть меня, то, может, и смогла бы снова ощутить себя единым целым.
– Судя по всему, что тебе известно, – сказал он, устремив взгляд вдаль, – лагерь… и шахта тоже… вполне могли бы находиться за теми горами.
– Там было не так высоко. И там было влажно. И жарко. – Я глубоко вдохнула. – И в воздухе не было ничего от этой… этой чистоты.
– Ты пробовала искать свой лагерь?
– После того как поправилась, только этим и занималась. Хотела найти, где они убили Юн Хонг. Хотела дать волю ей… ей и всем, кто погиб там. Устроить им подобающее погребение. Только о том лагере никто ничего не знал: ни японцы, ни военнопленные или солдаты, с которыми я беседовала.
Почесывая обрубки на руке, я сообразила, что так и не надела опять перчатки. И удивилась тому, что не ощущаю стыда или ужаса.
– Я объехала несколько поселений оранг-асли и всякий раз описывала место, куда попала и где меня выходили, но никто ничего не знал и о туземцах, спасших меня.
– Что, по-твоему, было внутри тех ящиков, что прятали в шахте?
– Мы считали, что оружие и боеприпасы, – сказала я. – Но позже, когда до нас стали доноситься слухи, что Япония проигрывает войну, мне показалось странным, что это оружие не пускают в ход.
