очаг, но к чему эта иллюзия обязывает его пятнадцать лет спустя, когда он уже в зрелом возрасте подвергнет пересмотру убогие нравственные правила, внушённые ему в детстве? Иметь принципы — это ещё не всё: попробуйте-ка переносить следствия, вытекающие из них… Кстати сказать, ходячие идеи необычайно заразительны, — пример сему — ваше напоминание мне о Франции… Нет, дорогой мой, я уже не ребёнок…
— А почему же мне нельзя напоминать вам о Франции?
— Да потому что сами вы не француз… Вы — американец, бразилец или что-то в этом роде. И, позвольте мне сказать, когда вы ратуете за Францию против французов, это невольно вызывает улыбку. Надеюсь, вы не обиделись?
— Нисколько. Я и сам нахожу это странным. Но разве я виноват, если французы вынуждают меня к этому. Вы, к сожалению, не единственный. Только и слышишь, как французы бранят и поносят свою родину, сомневаются в её силах, а иногда играют против неё. Нас, иностранцев, это удивляет и, скажу откровенно, огорчает…
— В самом деле? Да вам-то что?
— По-вашему, нам от этого ни тепло, ни холодно? Так вы думаете? По-вашему, нас ничуть не касается и не затрагивает, что там думают о Франции иные французы, для которых их родина очень мало значит… Нет, ошибаетесь! Когда мы в своей стране, очень далёкой стране, думали порой о Франции, может быть, мы видели её в мечтах лучше, краше, чем она есть в действительности, может, создавали очень неверный её образ, но, представьте себе, Франция была для нас символом чего-то большого… очень высокого, очень чистого… благоуханного…
Сложив пальцы щепоткой, де Кастро поднёс их к носу и понюхал, словно душистый цветок. Потом продолжал:
— Вас это удивляет? А ведь таких людей, как я, очень много на белом свете. Таких, которые в молодости мечтали о вашей стране, мосье Меркадье… и связывали с ней идеи, может быть, туманные, но благородные… очень благородные. Свобода, справедливость — слова затрёпанные, но ведь самые драгоценные знамёна — те, которые обратились в лохмотья на полях сражений, не правда ли? Я, заметьте, прекрасно понимаю, что мои рацеи для вас вроде как «волосы в супе», по вашей забавной французской поговорке. Да, да, я вижу. Но я только хочу сказать, что иностранцы нисколько не меньше, чем иные французы, имеют право говорить о благе Франции…
— О, насчёт этого — пожалуйста! Предоставляю вам все права. За сорок лет я столько наслышался о благе Франции, что не питаю особого желания сделать его своей монополией. Сперва была Империя, и наших солдат погнали драться в Мексику и в Италию, — кричали, что это необходимо для блага Франции. А что, спрашивается, оставила нам в наследство Империя, кроме поражения семидесятого года? Да и тут опять кричали: всё позабудьте, всё по боку, только бы сохранить для Франции Эльзас и Лотарингию. Верно? В конце концов Эльзас и Лотарингию Франция потеряла, и мы чувствуем себя от этого нисколько не хуже. Неужели вы думаете, что французам было бы легче дышать, если б розовая краска, которой Франция обозначена на географических картах, опять окрасила бы отнятые у нас департаменты? И, знаете, когда я слышу, как люди хвастаются нашими колониальными завоеваниями, меня тошнит! Колонии! Одних там убивают, а другие мрут от малярии — вот вам колонии! Прикажете мне из-за Франции наизнанку, что ли, вывернуться? Это моя родина, только и всего. Я её себе не выбирал, как не выбирал и цвет своих глаз. Разве можно обратить в святыню голубые или карие глаза?
— Бывает и так. А неужели вы не чувствуете, что Франция не просто страна, где вы случайно родились, а ваше отечество, единственное, неповторимое? Странно, что я это чувствую, а вы нет…
— Да, разумеется, странно… Вы, очевидно, лирик.
— Не думаю. Но когда я чувствую, что те или иные действия французов роняют Францию в глазах всего мира, если б вы знали, как я возмущаюсь! Вот, например, дело Дрейфуса…
Последние слова, вероятно, вызваны были оглушительными криками газетчиков, вопивших на бульваре: «Правда о деле Дрейфуса! Доказательство измены!» Меркадье пожал плечами.
— Ну, это не страшно. Всегда были запутанные судебные дела. Чем это может повредить Франции?
— Как это «чем»? Послушайте, а эти нарочитые потёмки, явное нежелание пролить свет… Совершено беззаконие, правительство ему потакает, а правосудие, как говорится, дремлет… Обе палаты парламента молчат, ни единым словом не отзываются… Генеральный штаб выгораживает преступника. Во всём этом есть что-то гнусное, что-то порочащее Францию… И вы этого не чувствуете? Ведь во всём мире люди потеряют доверие к стране, давшей Вольтера, к стране, которая… Вы этого не чувствуете? Да ведь надо же, чтобы все узнали правду, чтобы рассеялся мрак…
— Ух, какой романтизм! А что они кричат? «Доказательство измены»?.. Пожалуйста, вот вам и правда. Купите газетку, и мрак рассеется. Эй, газетчик!
Иронически улыбаясь, он подозвал запыхавшегося газетчика; тот остановился, прошмыгнул между столиками и протянул ему над запотевшими бокалами антидрейфусарскую газетку. В ней напечатан был «портрет изменника», статьи под крупными заголовками, и на самой середине полосы — факсимиле: точное воспроизведение знаменитого бордеро, написанного размашистым жирным почерком; воспроизведение этого бордеро Меркадье уже видел год тому назад в газете «Матен»; перечень «прилагаемых к сему» материалов, краткое сообщение о гидравлическом тормозе, сообщение о Мадагаскаре, ещё одно сообщение о новом учебнике по стрелковому делу и т. д. Как раз на основании этого документа, который Бертильон в 1894 году признал написанным рукой Дрейфуса, последний и был сослан на Чёртов остров. В публикации не оказалось ничего нового. Многие утверждали, что всё это написано было не Дрейфусом. Поди разберись в этой путанице! Пьер передал газету господину де Кастро.
— Держите, дорогой мой. Вот вам правда, которой вы так жаждали… Мне она обошлась в два су. Не знаю, право, кого я обогатил, кто рассылает этих несчастных газетчиков выманивать у простофиль медяки за такую сенсационную новость… Меня это дело нисколько не волнует, хотя вчера из-за него выбили окна у моего коллеги Мейера, превосходного пианиста.
Де Кастро не мог бы, однако, заявить о таком же равнодушии. Развернув газету, он с жадностью впился в неё взглядом. Он что-то бормотал по-португальски, кусал свои усы. Отодвинул стул, для того чтобы свет лучше падал на страницу, отставил газету подальше от глаз, потом опять придвинул, прищёлкнул языком.
— Вот уж не думал, — сказал Меркадье, — что это вас так заинтересует.
Де Кастро поднял голову и посмотрел на собеседника. Он явно был потрясён, сидел, раскрыв от изумления рот, и словно внезапно очнулся от сна.
— Что за чудеса! — пробормотал он, как будто разговаривая
