офицера-еврея была лишь предлогом для накопившейся ненависти и разочарования. Казалось, всё того и гляди рухнет и держится лишь потому, что такой уж заведён порядок, но ведь порядок мог измениться. А тут ещё ветер войны, не переставая, дул в мире то тут, то там, и угроза как будто всё близилась, была всё страшнее… Фашода оказалась испытанием, от которого Франция содрогнулась. Англия вновь предстала, как при Людовике XV или при Наполеоне, в роли извечного врага, с которым французская торговля сталкивалась и в Африке и во всём мире. Кое-кто из французов видел в этих опасностях лишь повод для того, чтобы доказать согражданам, насколько Республика бессильна защитить страну. Литература, воспевавшая насилие и обращавшаяся к людям, не очень-то способным договориться между собой, нашла себе пищу в англо-бурской войне, в которой наши соседи сыграли некрасивую роль. Некие прорицатели заявили, что новое столетие обязательно будет веком англо-французской войны. Русские на стороне Франции, но что выкинет Вильгельм II?
Однако с тех дней, когда пруссаки стояли бивуаком на Елисейских полях, Франция накопила силы, как молодая собака, которая ещё не знает, что она может укусить, и плохо рассчитывает свои порывистые прыжки. Алчность её хозяев направила отважный французский народ в захваченные чужие земли, непропорционально большие в сравнении с числом его сынов. Заморские территории Франции выросли с поразительной быстротой. Француз был в переходном возрасте. То, что производили новые французские владения, давало метрополии возможность тешиться иллюзиями и жить лёгкой жизнью. Добавим ещё, что национальная промышленность переживала большой подъём, — словом, момент был благоприятный для того, чтобы в умах родились новые волшебные сказки, заманчивые миражи, с помощью которых эксплуататоры, действовавшие под маркой Франции, заставляли всех граждан работать на них. Тут уж понадобилась легенда о всенациональном примирении. Ярким его образом (в духе лубочных картин) было министерство Вальдека Руссо, куда палач Коммуны вошёл под ручку с благонадёжным социалистом. Старый век и его устарелую борьбу ликвидировали, новый век открывался большим рекламным парадом — Всемирной выставкой, для которой требовалось доверие к режиму; Республику со всеми её учреждениями потащили на подмостки балагана, разыгрывая идиллию нового времени, в которой убийца и жертва прощают друг друга, и где, наконец, считаются только с выгодой, ибо выгода — важнейший закон истории. Одно время можно было опасаться, что народ, движимый глухим гневом и своими назревшими требованиями, вспомнит о славном прошлом, когда в конце восемнадцатого века санкюлоты выигрывали битвы, а пудреные головы под дробь барабанов скатывались с плеч в корзину с опилками. Одно время можно было думать, что позорные скандалы последних лет отнюдь не пошли на пользу поборникам «старинных методов» и крепкого кулака, что, напротив, забурлят подспудные силы Франции и, слившись воедино, восстанут против тех, кто рассчитывал всегда распоряжаться судьбами страны. Великие мечты реяли в воздухе даже на улицах Парижа, где сотни тысяч безвестных людей пели вместе вокруг площади Нации. Это, конечно, было на руку некоей политической партии, которая нуждалась в поддержке народа, после того как её главари были дискредитированы крахом Панамы. Но, помилуйте, зачем же заходить чересчур далеко? Республика? Прекрасно, — пусть будет республика, но уж только не социалистическая! Бывают обстоятельства, объединяющие тех, кого считают разъединёнными. Тогдашним радикалам очень хотелось убедить хозяев металлургии, банкиров и финансистов, что между ними и радикалами нет никаких существенных разногласий. Они искали символическую фигуру и нашли её в лице генерала Галиффе. Словом, обе стороны поняли друг друга с полуслова.
Всё-таки ещё оставалось неприятное дело Дрейфуса. Пусть Дрейфус ни в чём не повинен, но как же признаться в своём беззаконии? Ведь это усилит раздор между французами и упрочит союз простонародья с интеллигентами, несомненно, людьми великодушными, но плохими политиками. Поскольку, управляя страной, всегда приходится прижимать кого-нибудь, практически лучше всего поддерживать раскол среди левых, то есть среди горлодёров и неосторожных людей, неуклюже провозглашающих принципы 1789 года и иные весьма почтенные исторические тезисы, непригодные, однако, для укрепления кредита. Впрочем, социалистов разделяли тысячи мелких теоретических разногласий, сговориться они не могли, и партия их рассыпа́лась, как песок. Участие Мильерана в правительстве ещё больше усилило распри. Социалисты повздорили даже из-за дела Дрейфуса: некоторые хотели видеть в процессе Дрейфуса один из многих случаев социальной несправедливости и старались использовать этот пример в общих целях социализма, а другие, — те, кто шёл за Жоресом, — заявляли, что таким методом всё испортишь, нельзя выходить из рамок самого дела, надо говорить лишь о неправильной судебной процедуре, о произволе военных трибуналов, о невиновности капитана Дрейфуса. Таким образом, дело Дрейфуса оборачивалось и на пользу правительства и во вред ему. Как же поступить, чтобы успокоить левых, не уронив себя в глазах правых? Нашли, наконец, наилучший выход из положения. После самоубийства полковника Анри, которое явилось признанием, скомпрометировавшим военный трибунал, невозможно было избежать пересмотра приговора, вынесенного в 1893 году. Решили как можно дольше тянуть дело. Дрейфуса снова приговорили к каторжным работам, но… помиловали. А после этого словно сговорились: не будем больше говорить о деле Дрейфуса, не стоит вспоминать семейные ссоры. Всё это ведь произошло, когда французы не любили друг друга… Да и чего ещё нужно этим запоздалым дрейфусарам? У нас есть левое министерство, антисемитизм затих, и так как необходимо чем-либо занять умы, давайте возьмёмся за священников. Для того чтобы народ оставил своих правителей в покое, им всегда нужно иметь под рукой того или иного козла отпущения.
Жорж Мейер, как и большинство французов, прошёл через все эти испытания и ничего в них не понял.
II
Когда вы плывёте на корабле, и у вас перед глазами лишь беспредельная однообразная ширь океана, вы и не подозреваете, что где-то вдали, на расстоянии нескольких тысяч морских миль, буря терзает и небо и море; и всё же отголоски этой бури глубинными, скрытыми путями достигают мощного киля вашего корабля, волны внезапно встряхивают его, расшвыривают по палубе уютные шезлонги, и вы вдруг судорожно хватаетесь за поручни. В человеческом обществе глаза людей не объемлют широкого кругозора, привычного для мореплавателей. Они прикованы к одному месту повседневными, нередко тяжёлыми заботами, а трудности существования плохо поддаются обобщениям. До того ли? Как бы заработать ещё немножко денег, чтобы свести концы с концами? Страх потерять работу, сложные отношения между десятком лиц, болезни, усталость, рождение детей, смерти — всё заполоняет, целиком и без остатка захватывает мысли; основываясь лишь на сомнительном свидетельстве газет, человеку трудно следить за тем, что происходит вне орбиты его жизни, увидеть опасности, грозящие судну, или понять, почему оно сбилось с курса.
