единой мысли о литературе»… с удовлетворением говорили литераторы. Пьер писал о жаркой погоде, туманно намекал на игорные дома в Каире и бросил фразу, которую его почитатели вскоре стали повторять с многозначительным видом: «Люди, дорогой Мей, повсюду одинаковы, постоянно приходится бежать от них…»
Изречение имело потрясающий успех, и во всём этом мирке Жоржа Мейера стали именовать «дорогим Меем», как в знаменитом письме, и это банальное сокращение как будто являлось ниточкой близости с Меркадье, поднимало каждого в собственных глазах. Безотчётно чувствуя, как возрастает его значение от того, что он оказался единственным источником сведений об исчезнувшем, Мейер рассказывал о Пьере Меркадье весьма охотно. У него выработалась привычка недоговаривать, задумчиво молчать, оборвав фразу на середине, словно он расставлял многоточия, которые были существенным элементом его повествования. Когда в кафе «Цветущая сирень», куда Мейер ходил, чтобы поглядеть на Мореаса, или в одном из салонов, где собирались прославленные умники, появлялся какой-нибудь робкий и восторженный юноша, чуждый этой среде, почти наверняка можно было ожидать, что ему посоветуют поговорить с Мейером, весьма оригинальным человеком, который к тому же прекрасно знал Меркадье, — знаете, того самого Пьера Меркадье.
Мейер чудесно рассказывал о своём свидании с женой Пьера. Из всех шаблонных черт в жизни людей нешаблонных больше всего нас радует, успокаивает, вызывая горестное и приятное чувство сострадания, то обстоятельство, что у великих людей жены всегда глупы, вероломны и недостойны их. Вспомните жену Сократа, жену Верлена… В этом отношении госпожа Меркадье соответствовала традиции. И всё же он счёл своим долгом, не столько ради жены, сколько ради детей, а также из некоторого любопытства, передать семье Пьера Меркадье вести о нём, когда получил пресловутое письмо из Египта: «Вы хотите сказать, письмо дорогому Мею?» Вот именно, оно самое. Мейер ожидал слёз и неприятной сцены. Ничего подобного… Госпожа Меркадье взяла письмо, мгновенно пробежала его и воскликнула: «О нас ни слова… Денег нам и не думает посылать!» Вот и всё, что она поняла из необычайных приключений своего мужа. Деньги! Другого слова от них и не услышишь. Я же говорю вам — буржуа! Мейер чрезвычайно остроумно описывал убогую квартирку, которую госпожа Меркадье снимала где-то в тринадцатом округе, скопище всяких китайских безделушек в парадной комнате, безобразную потрёпанную мебель и ширмы, плохо скрывающие кровать Паскаля… Мейер всегда терпеть не мог эту ужасную женщину и в рассказе своём неизменно возвращался к временам дела Дрейфуса, когда госпожа Меркадье пыталась запретить мужу принимать у себя лучшего друга только потому, что тот был еврей…
Легенда о Меркадье стала поводом для встречи и возобновления отношений Жоржа с молодым писателем Андре Бельмином, настоящее имя которого было Андре Леви. Он был родственником Жоржа, сыном парижских Леви с улицы Сантье, — тех самых, которые финансировали галантерейные магазины Розенгеймов в Эльзасе. Андре Бельмин, при всей своей независимости от родителей и равнодушии к семейным связям, соблаговолил сослаться на родство с Мейером, когда в один из приёмных дней Натансонов подсел к скромному преподавателю математики, так хорошо знавшему новоявленного героя дня. Бельмин расспросил Мейера, нашёл, что история беглеца интересна, и даже написал о нём маленькую новеллу, в которой Меркадье назывался Мирадором и которая в общем была принята неплохо. Из-за этого Бельмин проникся дружескими чувствами к Жоржу и стал постоянным посетителем музыкальных воскресников Сарры. Таким образом у господина Леви с улицы Сантье установилась связь с семейством Мейеров, которое старик Леви признал почтенным, — у них уже было трое детей, — и даже несколько раз предлагал Мейерам денег в долг, если они пожелают завести какое-нибудь дело.
— Право, дорогой Мей, вам следует принять папино предложение, — говорил Андре Бельмин. — Он ведь говорит от чистого сердца. Старик обожает вкладывать деньги в предприятия своих родственников… Чтобы всё было по-семейному…
Бельмин был в хорошем настроении, потому что написал продолжение «Мирадора» и получилась целая книжечка, которую у него приняли в издательстве Фаскеля. Младшей дочурке Мейеров исполнился год, и её крики слышались по всей улице Ломон. Чтобы не трогать приданого Сарры и обеспечить будущее детей, Жорж давал частные уроки и работал до изнеможения. Надо было подумать о будущем. Конечно, очень хорошо получать пенсию. Но ведь в семье-то трое детей. Расходы растут! Разумеется, бабушка ухаживала за внуками, но всё-таки приходилось держать кухарку, да ещё нанимать приходящую прислугу, а квартира стала тесна, и кроме того, очень неплохо было бы поставить телефон.
Угадайте, кого встретил Мейер?.. Робинеля. Да, Робинеля собственной персоной. Его перевели в Париж, и теперь он преподавал естествознание в лицее Жансон де Сальи. Всё такая же апоплексическая наружность и бешеный нрав, всё так же отскакивает у него запонка от воротничка, всё такая же багровая физиономия, словно какой-то великан отхлестал его по щекам, — словом, всё тот же коротконогий Робинель с бычьей шеей и кошачьими усами. Для него дело Дрейфуса всё ещё не кончилось и никогда не кончится, а поэтому о Меркадье с ним лучше не заговаривай. «Что, что? Меркадье? Тот самый субъект, который отказался подписать протест? Нет, уж лучше поговорим о чём-нибудь другом». — «Господин Меркадье был очень добр к Жоржу». — «Вы так полагаете, мадам Мейер? Интересно, что он хорошего для Жоржа сделал?!» Робинелю, оказывается, не повезло. Лицей Жансона — сущий клоповник, кишат в нём сыночки богатых родителей, взбалмошные, воспитанные в роскоши, заражённые всеми пороками, антисемиты… Что может быть уродливее реакционной молодёжи? А ведь она лезет в драку, так и выскакивает на каждом шагу. Да неужели у нас республика?
Когда Жорж рассказал о предложении старика Леви, Робинель пришёл в восторг. «Да что вы мнётесь, дружище? Хватайте скорее. Глупо отказываться». Робинель носился с мыслью открыть свободную школу, но «свободную» не в обычном смысле этого слова, — ведь когда говорят «свободная школа», подразумевается поповская лавочка. Нет, пусть будет школа без всяких попов, — ну что-нибудь вроде курсов для натаскивания к экзаменам на аттестат зрелости, открыть одни только старшие классы. Можно принимать неуспевающих (не чересчур…). Управлять будет коллектив преподавателей. Хороших преподавателей, которым осточертело лицемерие казённых школ. Лицей — это ад! Только мысль о пенсии удерживает там, а то все бы поразбежались. Заметьте, что подавать в отставку вашим педагогам вовсе не обязательно, кое-кто может уйти в долгосрочный отпуск. Пусть попробуют. Не понравится, в вашей воле вернуться на государственную службу и тянуть лямку в казённом лицее. А тут будет коллектив преподавателей. Коллектив! Слово «коллектив» произносилось с пафосом.
Жорж колебался. Государственная служба, по его мнению, как-то облагораживала, реабилитировала его. А проект Робинеля тянул назад, к коммерции. Родителям так хотелось,
