говорил, что мы, обычные люди, не знаем себя; а если мы не знаем себя, как мы можем создавать религии, законы, которые годятся… – он жестикулировал, как человек, не слишком хорошо владеющий языком, – годятся…
– В дело, – подсказала она ему слово, которое было наверняка короче, чем то, что он знал из словаря.
– В дело, в дело, – повторил он, благодарный за помощь.
– В дело… – еще раз сказала Элинор. Она понятия не имела, о чем шла речь. Затем, когда она наклонилась, чтобы еще приблизить к огню руки, слова вдруг сложились в ее голове в осмысленное предложение. Она рассудила, что он хочет сказать: «Мы не можем создать годные в дело религии и законы, потому что сами не знаем себя». – Удивительно, что вы это говорите! – сказала она, улыбаясь ему. – Я часто думаю то же самое.
– Что же тут удивительного? Мы все думаем одно и то же, только не высказываем это.
– Когда я ехала сюда в омнибусе, – начала Элинор, – то думала об этой войне – сама я так не считаю, в отличие от многих… – Она остановилась. Мужчина выглядел озадаченно. Возможно, она неправильно его поняла, и сама выразилась неясно. – Я хочу сказать, – продолжила она, – что думала, когда ехала в омнибусе…
Но тут вошел Ренни.
У него в руках был поднос с бутылками и бокалами.
– Как хорошо, – сказал Николай, – быть сыном виноторговца.
Фраза была словно взята из учебника французской грамматики.
Сын виноторговца, повторила про себя Элинор, глядя на румяные щеки, темные глаза и большой нос Ренни. А этот, другой, наверное, русский, подумала она. Русский, еврей, поляк? Она понятия не имела, кто он и что он.
Она выпила; вино как будто ласково погладило ее по спине. Вошла Мэгги.
– Добрый вечер, – поздоровалась она, не обращая внимания на поклон иностранца, точно знала его слишком близко, чтобы приветствовать отдельно. – Газеты! – недовольно сказала она, увидев, что они разбросаны по полу. – Газеты, газеты… – Они лежали повсюду. – Мы ужинаем внизу, – сообщила Мэгги, повернувшись к Элинор. – Потому что у нас нет слуг. – И она повела гостей вниз по узкой и крутой лестнице.
– Но, Магдалена, – сказала Николай, когда они оказались в тесной комнате с низким потолком, где было накрыто к ужину, – Сара сказала: «Мы увидимся завтра вечером у Мэгги…» А ее тут нет.
Он еще стоял, остальные сидели.
– Придет со временем, – сказала Мэгги.
– Я позвоню ей, – сказал Николай и вышел из комнаты.
– По-моему, гораздо лучше, – сказала Элинор, беря тарелку, – не иметь слуг.
– У нас есть одна женщина, которая моет посуду, – сказала Мэгги.
– Поэтому мы по уши в грязи, – сказал Ренни.
Он взял вилку и стал разглядывать ее между зубцов.
– Нет, эта вилка, как ни странно, чистая, – заключил он и положил вилку обратно.
Вернулся Николай. Он был встревожен.
– Ее нет дома, – сообщил он Мэгги. – Я позвонил, но никто не ответил.
– Наверное, она в дороге, – сказала Мэгги. – Или могла забыть…
Она передала ему тарелку с супом. Но он сел и стал смотреть в тарелку, не двигаясь. На лбу его собрались морщины. Он даже не пытался скрыть беспокойство, не ощущая никакой неловкости.
– Ага! – вдруг вскрикнул он, перебив разговор. – Это она! – Он положил свою ложку и стал ждать. Кто-то медленно спускался по крутой лестнице.
Открылась дверь, и вошла Сара. Вид у нее был совсем замерзший. Щеки местами побелели, местами разрумянились, и она моргала, привыкая к свету после синего сумрака улицы. Она протянула руку Николаю, и он поцеловал ее. Однако помолвочного кольца на руке не было, заметила Элинор.
– Да, грязи нам хватает, – сказала Мэгги, глядя на нее. Сара была в своей будничной одежде. – И лохмотьев, – добавила Мэгги: когда она наливала суп, было видно золотистую нитку, торчавшую у нее самой из рукава.
– А я как раз подумала, какое красивое… – сказала Элинор, любовавшаяся серебристым платьем с золотыми нитями. – Где ты его купила?
– В Константинополе, у турка, – ответила Мэгги.
– У турка в тюрбане, нездешнего вида, – пробормотала Сара, погладив рукав и беря тарелку. Она еще не отогрелась.
– И эти тарелки, – сказала Элинор, глядя на розовых птиц, украшавших ее тарелку. – Кажется, я их помню.
– Дома они стояли в буфете в гостиной, – напомнила Мэгги. – Но мне показалось глупо держать их в буфете.
– Мы разбиваем по одной в неделю, – сказал Ренни.
– Войну переживут, – сказала Мэгги.
Элинор заметила, что на лице Ренни при слове «война» появилось странное выражение, похожее на маску. Она полагала, что он, как все французы, страстно любит свою родину. Но, глядя на него, она почувствовала нечто обратное. Он молчал. Его молчание угнетало ее. Что-то в этом молчании было зловещее.
– Почему же ты так опоздала? – спросил Николай, повернувшись к Саре. Он ласково укорял ее, как будто она была ребенком. Он налил ей вина.
Осторожней, хотела сказать ей Элинор, вино ударяет в голову. Сама она не пила вина несколько месяцев и уже чувствовала себя немного в тумане, слегка навеселе. Тому виной было не только вино, но и свет после темноты, и разговор после тишины; и, вероятно, война, разрушающая барьеры.
Но Сара выпила. И вдруг выпалила:
– Из-за этого дурака!
– Из-за дурака? – переспросила Мэгги. – Кто такой?
– Племянник Элинор, – сказала Сара. – Норт. Племянник Элинор Норт. – Она качнула бокалом в сторону Элинор, как будто обращалась к ней. – Норт… – Она улыбнулась. – Сижу я одна. Тут звонок. «Это белье», – говорю я. Шаги по лестнице. Входит Норт. Норт! – Она подняла руку к виску, отдавая честь. – Заявляется вот так… «Какого черта?» – спрашиваю я. «Вечером уезжаю на фронт, – говорит он, щелкнув каблуками. – Я лейтенант какого-то там Королевского полка крысоловов или чего-то в этом роде». Фуражку он повесил на бюст нашего дедушки. Я налила ему чаю. Спрашиваю: «Сколько кусков сахара лейтенанту Королевских крысоловов?» – «Один. Два. Три. Четыре…»
Она бросала на стол хлебные катышки. Каждый, падая, точно усиливал ее обиду. В ее облике все больше проступали возраст, усталость. Она смеялась, но ей было обидно.
– Кто такой Норт? – спросил Николай. Он сказал «Норд», как будто это было направление на компасе.
– Мой племянник. Сын моего брата Морриса, – объяснила Элинор.
– И вот, сидит он, – продолжила Сара, – в своем мундире цвета грязи, с хлыстом между колен, уши торчат по бокам от его розового, глупого лица, и, что бы я ни сказала: «Хорошо, – говорит. – Хорошо. Хорошо», – пока я не взяла кочергу и щипцы, – она взяла вилку и нож, – и не сыграла «Боже, храни короля, в счастье и славе пусть нами правит…» – Она выставила вилку и нож, точно оружие.
