чувствуя вокруг рта и глаз натянутую, напряженную от усталости кожу (накануне ей пришлось до поздней ночи заниматься роженицей), – да, я исключение. Я жесткая, холодная, я двигаюсь своей колеей – в общем, врач.
Вылезать из колеи чертовски неприятно, думала она, – тут же поджидает смертный холод, точно надеваешь заледеневшие сапоги… Она склонила голову, показывая, что слушает. Улыбаться, кланяться, делать вид, будто тебе интересно, когда тебе скучно, – какая это мука. И так, и эдак – сплошная мука, думала она, глядя на индийца в розовом тюрбане.
– Кто это? – спросил Патрик, кивнув в его сторону.
– Один из индийцев Элинор, вероятно, – сказала она, а сама подумала: о, если бы милосердные силы тьмы окутали мой обнаженный нерв, я смогла бы встать и… В разговоре повисла пауза.
– Но я не имею права держать тебя здесь и докучать старыми байками, – сказал дядя Патрик. Старая кляча с разбитыми коленями остановилась.
– А скажите, старый Бидди до сих пор держит лавочку, – спросила Пегги, – где мы покупали сладости?
– Бедный старик… – начал дядя и опять пустился в рассказы. Все мои больные просят об одном, думала Пегги: «Дайте мне покоя, дайте отдохнуть». Как притупить ощущения, как перестать чувствовать? Об этом молила рожавшая женщина: отдохнуть, перестать быть. В средние века существовали келья, монастырь; теперь – лаборатория, профессия: не жить, не чувствовать, зарабатывать деньги, только деньги – а в конце, когда я стану старой и выдохнусь, как кляча, нет – корова… – это сравнение навеял рассказ Патрика: «…Скот теперь не продашь, – говорил он. – Совсем нет спроса. А, Джулия Кромарти!» – Патрик помахал очаровательной соотечественнице рукой – своей большой кистью с разболтанными суставами.
Пегги осталась одна сидеть на диване. Дядя встал и пошел, протягивая обе руки, чтобы поприветствовать старушку птичьего вида, которая, тараторя, появилась в комнате.
Пегги осталась одна. Она была рада этому. Ей не хотелось говорить. Но через секунду рядом с ней кто-то вырос. Это был Мартин. Он сел. И ее настроение сразу совершенно изменилось.
– Здравствуй, Мартин! – сердечно сказала Пегги.
– Отдала долг старому коняке? – Мартин имел в виду истории, которые старый Патрик всегда им рассказывал.
– Я очень уныло выглядела? – спросила Пегги.
– Ну, – он посмотрел на нее, – особенного восторга заметно не было.
– Финалы всех его историй давно известны, – попыталась она оправдаться, глядя на Мартина. В последнее время он взял обыкновение зачесывать волосы назад, как официант. Он никогда не смотрел ей прямо в глаза. Никогда не чувствовал себя рядом с ней непринужденно. Она лечила его и знала, что он боится рака. Надо отвлечь его от назойливой мысли: «Не видит ли она какие-то симптомы?»
– Я все думаю: как это они поженились? – сказала Пегги. – Была ли между ними любовь? – Она говорила все что попало, стараясь отвлечь его.
– Конечно, он был влюблен, – сказал Мартин и посмотрел на Делию. Она стояла у камина и беседовала с индийцем. Она все еще была очень хороша – и внешностью, и манерами. – Все мы были влюблены, – добавил он, искоса взглянув на Пегги. Молодые так серьезны.
– О, конечно, – сказала Пегги с улыбкой. Ей нравилось то, что он вечно был в погоне за новой любовью, галантно ловил ускользающий шлейф молодости – даже сейчас…
– Но ты, – сказал он, подтянув брюки на коленях, – то есть твое поколение – вы многое теряете… многое теряете, – повторил он. Пегги подождала. – Любя только свой собственный пол, – добавил он.
Этим он подчеркивает, что сам еще молод, подумала Пегги, – говоря то, что считает очень современным.
– Я не поколение, – сказала она.
– Ладно, ладно, – усмехнулся Мартин, пожимая плечами и глядя искоса на Пегги. Он очень мало знал о ее личной жизни. Но она выглядела серьезной. И усталой. Слишком много работает, решил он.
– Я живу, как могу, – сказала Пегги. – Погрязаю в своей колее. Так мне сегодня сказала Элинор.
Но ведь и она заявила Элинор, что ту «подавляли». Одно стоит другого.
– Элинор – старая жизнелюбка, – сказал Мартин. – Смотри! – указал он.
Элинор, в своей красной накидке, говорила с индийцем.
– Только что вернулась из Индии, – продолжил он. – А на ней небось сувенир из Бенгалии?
– В будущем году она поедет в Китай, – сказала Пегги.
– А Делия? – Пегги вернулась к оставленной теме, потому что Делия прошла мимо. – Она-то любила? (И что ваше поколение понимало под этим – «любить»? – мысленно продолжила она.)
Мартин поджал губы и покачал головой. Он всегда любил пошутить, вспомнила Пегги.
– Не знаю, насчет Делии не знаю, – сказал он. – У них был общий интерес, видишь ли, – «Дело», как она тогда выражалась. – Мартин сморщился. – Ну, Ирландия. Парнелл. Ты слыхивала о Парнелле?
– Да, – сказала Пегги.
– А Эдвард? – спросила она. Эдвард только что вошел. Внешность его была изысканна и исполнена простоты – тщательно продуманной и разве что чуть нарочитой.
– Эдвард – да, – сказал Мартин. – Эдвард был влюблен. Ты, разумеется, знаешь эту старую историю – об Эдварде и Китти?
– Которая вышла за… Как его звали? За Лассуэйда? – тихо проговорила Пегги, когда Эдвард проходил мимо них.
– Да, она вышла за другого, Лассуэйда. Но он был влюблен, сильно влюблен, – прошептал Мартин. – А вот ты… – Он быстро глянул на нее. Что-то в ней остудило его. – Конечно, у тебя есть твоя профессия. – Он посмотрел в пол. Опять думает о своих страхах перед раком, предположила Пегги. Боится, что она заметила какой-нибудь симптом.
– А, врачи – большие обманщики, – обронила она на всякий случай.
– Отчего ж? Люди теперь живут дольше, чем раньше, разве нет? – сказал Мартин. – Во всяком случае, умирают не так мучительно, – добавил он.
– Мы научились нескольким трюкам, – признала Пегги.
Мартин смотрел перед собой взглядом, вызывавшим у нее жалость.
– Ты доживешь до восьмидесяти – если ты этого хочешь, – сказала она.
Он посмотрел на нее.
– Разумеется, я полон желания дожить до восьмидесяти! – воскликнул он. – Я хочу поехать в Америку. Хочу увидеть их здания. Я такой. Люблю жизнь.
Да, жизнь он любил, причем изо всех сил.
Ему, наверное, за шестьдесят, подумала Пегги. Но он прекрасно одет и выглядит лет на сорок, и в Кенсингтоне его ждет подруга в канареечном платье.
– А я вот не знаю, – сказала Пегги.
– Брось, Пегги, брось. Не говори, что тебя не радует… А вот и Роза.
Подошла Роза. Она сильно располнела.
– Ты не хочешь дожить до восьмидесяти? – спросил ее Мартин. Ему пришлось сказать это дважды. Она была глуха.
– Хочу. Конечно, хочу! – ответила она, когда расслышала. Она повернулась к ним лицом. Странный у нее делается вид, когда она откидывает голову назад, подумала Пегги, – она
